Безумные сказки Андрея Ангелова. Книга третья.

Авторская версия и составление.

Картинки от Людмилы Малинки.

Литературный редактор: Инна Коваленко.

Издательство ЭКСМО.

Аннотация

Книга третья включает в себя четыре безумные сказки: «Апокриф», «Кареглазка», «Капелька дождя» и «Поездка к мертвецам». А также 4 рассказа о дьяволе. Повествованиям присуща афористическая манера изложения, — как фирменный знак стиля писателя.

 

Скачать всю библиотеку

Содержание

I. Апокриф
II. Кареглазка
III. Капелька дождя
IV. Поездка к мертвецам
V. Рассказы о дьяволе
VI. 55 афоризмов

Андрей Ангелов

Безумные сказки Андрея Ангелова. Книга третья.

I. Апокриф

Эпиграф: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Мф.5:8

Пролог

Деревня была без названия и без людей. Да и не деревня это была вовсе. Три дома, что находились невдалеке от большого, красивого, златоглавого города. Три избушки, стоявшие обособленным хутором, среди широких великорусских полей.

Первая представляла собой развалюху, на вид лет восьмидесяти. В ней коротала век Баба Яга. Шустрая старушенция, с традиционно крючковатым носом, смуглой кожей и пронзительными глазами. На тёмнокосой голове платок, левая нога прихрамывающая. Яга имела большое хозяйство, и круглый год хлопотала «по двору». Стабильно к ней приезжали купцы, покупая у бабушки яички, молочные продукты, скотинку и птичек. Для перепродажи на Дорогомиловском рынке.

Вторая изба – это грубо обтесанный сруб, совсем молодой, пахнущий смолой. Здесь на диване полёживала Василиса Прекрасная. Беременная последней неделей. С лялькой помог заезжий Иван-царевич – в недавнем прошлом честный сиделец, а ныне Соловей-разбойник на Рублёвском тракте. Сама Василиса – косая на оба глаза девица, очень душевная и отзывчивая девушка. Дочь алконавта Лешего, что сруб и сделал, а потом помер.

Когда-то озвученные жители были людьми, но в какой-то момент им это надоело.

Третий дом находился чуть в отдалении от первых двух, на естественном пригорке. Неопределенного возраста, массивный и ладный. С высоким крыльцом! Домом владел Бог – личность с проницательными очами, изящным жёстким ртом и гладко выбритым подбородком. Бог любил синий цвет и своего сына.

Никто не знал, почему всё это было так, но это было так.

В то майское утро Бог сидел на высоком крыльце и курил трубку. В синих подштанниках, подставив солнцу волосатую грудь. Босиком. Бог наслаждался первым настоящим теплом, то и дело поглядывая на православные купола вдалеке. Явно кого-то поджидая с той стороны.

В какой-то момент к дому подъехало синее легковое авто. Оттуда, откуда и ожидалось. Из-за руля вышел мальчишка лет десяти, с задорными щёчками и не по возрасту высоким лбом. Джинсовый комбинезон на помочах и джинсовые носки. Туфли тоже джинсовые. Бог напрягся. Мальчишка чмокнул дверцей и уверенно прошел в калитку. С размаху взбежал на крыльцо и сел рядом с Богом. Блаженно сощурился в солнечных лучах. Сказал с потягушкой и позёвывая:

- Хочу всегда солнышко!.. А, отец?..

Бог покосился на сына с тревогой. Пыхнул ароматным дымком. Мальчишка беззаботно рассмеялся:

- Видел странную старуху. Продавала тухлые яйца. И видел ещё более странных людей, что покупали у старухи эту тухлятину… — он недоуменно нахмурился. Глянул в сторону златоглавого города: — А может, это я странный и не понимаю?.. А, отец? – размыслил отрок, поворачиваясь к родителю.

- Ты родился от Света и Тьмы. А твоей крёстной выступила Свобода… — невпопад ответил Бог. Отложил тлеющую трубку, встал и обронил: — Иди за мной, — зашел в дом.

…Бог уверенно шагал среди библиотечных стеллажей, сын – следом. Библиотека была прилично большой, внешне напоминала публичную. Бог остановился рядом с единственным шкафом без книг, зато на полке лежала связка ключей. Бог основательно взялся за лакированное дерево.

- Помоги, сын, — попросил негромко.

Мальчишка ухватился за шкаф с другой стороны, вдвоем они стали отодвигать шкаф от стены.

За шкафом глазам открылась дверь: железная, покрытая облупившейся краской, с мощными запорами и «кормушкой». Такие двери бывают в тюрьмах. Бог подхватил с полки ключи, пощелкал запорами. Мальчишка недоуменно моргал.

Дверь со скрипом отворилась. Тюремные двери скрипят всегда и всюду, на всех континентах! Пахнуло сыростью. Бог повел бровью:

- Зайди туда, сын.

Мальчик осторожно заглянул внутрь. Его глазам предстала клетушка два на три метра, стены выложены камнем, дощатый стол для еды, ведро для туалета, грубая скамья для спанья. Слабенький солнечный свет проникал сквозь маленькое решетчатое окошко под высоким потолком. Обычная тюремная камера! Сын отшатнулся и затравленно глянул на отца. Тот произнес меланхолично:

- Иди.

Мальчишка… сощурился и… задрожал! А потом… задымился, кожа налилась красно-желтым цветом, глаза затлели, губы превратились в шевелящиеся угли. Он пронзительно и нечленораздельно вскрикнул. И… тяжело побежал прочь.

Бог мотнул головой. Дунул ветерок, потом ещё один. Под порывом ветра от мальчишки отлетел сноп искр. Он… сделал ещё скачок вперед. А потом… ветер дунул с такой силой, что мальчишка содрогнулся и встал, упираясь против ветра. Искры от него отлетали здоровенными кусками. Один из этих кусков отлетел вместе с правым ухом, другой… вместе с рукой… третий подхватил всю голову. Искры точно влетали в камеру. Через минуту от мальчишки не осталось ничего, он по кусочкам был откинут в каменное узилище!

Бог напряженно наблюдал за трансформациями, на лице была заметна обреченность. Ветер стих. Мальчик находился внутри – в своем обычном виде. Стоял посреди камеры и исподлобья смотрел на отца. Взор отражал тоску смертную.

В синих глазах Бога плавала строгая Доброта. Он последний раз взглянул на мальчика. Сказал мягко:

- Ты слишком зачастил в златоглавый город, дьявол… — захлопнул дверь и запер.

Бог почти физически услышал тяжкий детский стон. Болезненно поморщился и пошел прочь. Очутившись на высоком крыльце, подхватил трубку и раскурил. Попыхтел. Солнышко спряталось за тучку. А от соседской избы послышался натужный крик Василисы:

- Мамочки, рожаю!

Баба Яга разогнулась от овина и истово перекрестилась:

- Дай Бог…

Никто пока не знал, почему всё это случилось, но это случилось.

1. Портье

- Куда желает поехать святой отец? – спросил таксист.

- А я разве желаю? – ответил я.

- Приезжим всегда куда-то надо добраться, — разъяснил таксист. — Вы же не собираетесь идти пешком по Москве? Или собираетесь?

- В Москве существует такая штука, как метро, — улыбнулся я. — Насколько мне известно…

- Метро не отвезет на гору Арарат, а я смогу, — не согласился таксист.

Я молча смотрел на него и улыбался. Таксист мне понравился, однако хотелось постоять минутку, немножко привыкнуть к Москве, поздороваться с ней… прежде чем трогаться дальше.

- Ну как хотите… — таксист отошел, приняв мое молчание за отказ.

Десять минут назад наш поезд остановился у перрона Ленинградского вокзала. И я ступил на столичную землю, куда не ступал порядком давно.Я миновал разномастную толпу носильщиков, пассажиров, сутенеров и арендодателей комнат. Прошел через вокзал и вышел на Комсомольскую площадь. Было 7 мая 2000 года – переломный день для России. Сегодня началась новая Эпоха, которой суждено было продлиться много лет. Случись моя проблема годы спустя, то это и проблемой бы не было. Но в тот майский день Русская Православная Церковь только-только восставала из пепла, и на неё смотрели совсем не так, как смотрят сейчас. До торжества православия страна ещё не дожила… В последние десять лет к Церкви и священнослужителям стали относиться лояльней, не более.

В Москву меня привело важное дело. Два года назад, после окончания семинарии, я получил приход в городе Ломоносове, бывшем Ориенибауме. Там в моё ведение попала церковь, построенная ещё светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым Храм был сильно порушен, я с рвением взялся за восстановление… Намедни в городе появился молодой, предприимчивый мэр, он же местный предприниматель. Ему сильно приглянулось место, на котором стоит храм. Мэр издал указ, по которому церковь решено было снести и отдать землю под строительство магазина…Я сообщил о сем безобразии благочинному — отцу Филиппу. Однако в мэрии все лежали под мэром, и нам не удалось никого переубедить… Тогда мы пошли к митрополиту. С его помощью снесение храма удалось временно предотвратить, на уровне губернатора. Он… тоже был такой… продажной сукой, что чутко водил носом в поисках «где выгодней». И речь шла не о деньгах. Просто он желал удержаться в струе, а струя была ещё мутной… В любой момент губернатор мог отменить своё распоряжение. Поэтому спасти храм мог лишь один человек — патриарх Алексий, митрополит обещал с ним переговорить. Однако… я отклонил это предложение и намеревался сам пообщаться с Алексием. Я посчитал своим долгом лично бороться за храм, а не чужими руками! Митрополит удивился, но благословил мою поездку в патриархат…

Тогда мне было 28. Хотя выглядел я старше из-за темной бороды. Я гордился тем, что я священник! Чёрный подрясник, на шее серебряный крест – на витом шнурке, на ногах ичиги, на голове – скуфья. В руке – спортивная сумка. Таким меня и увидел таксист.

Непосредственно перед зданием вокзала и на площади Трёх вокзалов царило обычное утреннее оживление. Множество автомашин ездили туда-сюда и куча людей двигались во всех направлениях. Сновали бомжи, крикливые дети гор, прогуливались милицейские патрули, невдалеке компания распивала винишко, а на дороге стояла девица в коротком красном платье, делая вид, что «голосует машинку». В воздухе физически ощущалась жажда наживы, запах грязного белья витал в атмосфере. Такой мне увиделась столица на пороге, коим для меня явился Ленинградский вокзал – наиболее вонючий и убогий из всех столичных вокзалов. Как ни странно… Однако я знал, что Москва – она совсем не помойка, здесь есть прекрасные парки с чистым воздухом, потрясающие музеи, не имеющие мировых аналогов, самые дорогие в мире магазины, великолепная архитектура и фееричная Тверская, а главное – тут живут люди, которые нигде такие не живут, кроме русской столицы.

- Здравствуй, Москва, — отдал я дань Пафосу. Переложил сумку в другую руку и огляделся. Знакомый таксист скучал неподалеку, лузгая семечки и проглядывая толпу пассажиров наметанным взглядом. Я подошел и в глазах таксиста промелькнула радость.

- Как ваше имя? – спросил я.

- Лёха я, — нарочито небрежно протянул таксист, пряча своё оживление.

- Значит, Алексей. Алексей, меня зовут отец Борис. И мне нужно попасть на Таганку. Точный адрес скажу. Это далеко?..

Я совсем не ориентировался в столичных расстояниях, и оставалось уповать только на порядочность таксиста. Он мог меня повезти на Таганку как через Измайлово, так и через Садовое кольцо. В первом случае ехать полдня, во втором случае – минут 10-15, если без особо пробок. И, соответственно, оплата проезда разная, не автобус ведь…

Таксист немного поразмышлял, на лице у него я прочел ожидаемую борьбу между хапугой и честным извозчиком.

- Обещаю вас возить не более получаса, — изрек он с ухмылкой. – Договорились?

***

Я вошел в парадные двери гостиницы через 36 минут. Сей дом временного поселения был рекомендован мне благочинным и находился прямо напротив храма Мартина Исповедника. Филипп был так любезен, что забронировал мне номер и дал денег на оплату. Сейчас нужно заселиться и записаться на прием к патриарху. Алексий второй, будь благословенны его труды, знает на какие рычаги надавить, чтобы прижать богонеприимцев! С этой мыслью я пересек уютный чистенький холл и приблизился кстойке портье.

- Я могу услужить? – поднялась из-за стойки девушка лет двадцати, с милым лицом. Природный румянец на щечках, пухлые губки, задорный взгляд карих глаз. Девушка меня не взволновала как мужчину, я просто отметил внешнюю миловидность. Также, как чуть позже разглядел и внутреннюю красоту портье. Я уже научился сдерживать порывы плоти. Впрочем, это мне только так казалось…

- Мне забронировали скромный номер, — ответил я после секундного молчания.

- Скажите фамилию?

- Радостев… Борис.

- Да вы что!.. – удивилась портье и более внимательно оглядела меня. До сего мгновения я являлся в её глазах просто клиентом, но сейчас стал объектом какого-то другого внимания. Какого именно, пока понять было сложно. Девушка проглотила вопрос, склонилась над журналом регистрации, чиркнула там галочку:

- Документ! – попросила немного возбужденно.

Я достал из сумки и подал паспорт. Портье его взяла, пролистала ухоженными пальчиками и… все-таки озвучила невысказанный вопрос:

- Отец Бориска, а вы ведь учились в Московской семинарии!.. – девушка не выговаривала букву «р», проще говоря, картавила. Мозг отметил это автоматически, так как моё сознание отдало дань изумлению:

- Да… — ответил я с паузой. – Я учился здесь один год. После оформил перевод ближе к дому…

Девушка смотрела на меня заворожено, так смотрят на икону. Мне стало неловко.

- Вы учились с Шустриковым Виталиком! – сказала она утвердительно.

Я хорошо помнил Виталия. Толстый весельчак, голову коего постоянно туманили шутки и прибаутки. По окончании курса ректорат сделал вывод, что Шустриков – отличный студент, но для священника слишком несерьёзен, по своей конституции. Поэтому как духовный лидер он бесполезен. Меня тогда поразило, что взрослый мужчина плачет из-за отчисления. И я пошел в ректорат, и доказал, что священник с природным чувством юмора – это гораздо лучше, чем священник без оного…

- Да, — ответил я. – Виталий один раз мне здорово помог. Я написал курсовую работу «Русская Православная Церковь в годы ВОВ». И не мог найти доступную моим средствам машинистку, а Виталий…

- Виталик попросил меня перепечатать три тетрадки – тот самый ваш курсовик! – воскликнула портье. – Я его родная сестра. Виталик сказал, что он ваш должник и это самое малое, что мы можем для вас сделать!

Личное участие в судьбе студента Шустрикова я не афишировал. Но, вероятно, добро не может быть безликим… и тайное становится явным, хочешь ты сего или нет. По Божьей воле.

- Мы, вроде, встречались… — улыбнулся я. – Тогда вы были совсем ребенком… Кажется, вас зовут Эвелина?

- Эльвира! Мне тогда было пятнадцать!.. – портье придвинулась к стойке и шепнула. — Ваш курсовик я запомнила навсегда! Он — шедевр православной литературы!..

- То же самое сказал мой преподаватель – архиепископ Амвросий, — успел ответить я, до того как покрылся краской. На расстоянии полуметра от моего лица — находилось лицо девушки. Я чувствовал её нежный запах и ощущал трепет тонкой кожи. Глаза Эльвиры сияли, а ароматные губки подрагивали. Я почувствовал, как… у меня под рясой вырастает гормон счастья. Протекло несколько мгновений.

- Вот так встреча! Я вас хотела увидеть ещё тогда, но вы уехали… — лукаво улыбнулась портье. Моё смущение она наверняка почувствовала. Я опустил взгляд и… упёрся прямо в эротичную ложбинку декольте! Ложбинка благоухала и манила ткнуться в неё носом. Это было чересчур! Я глубоко выдохнул и послал ко всем чертям свою самческую сущность.

- Именем Божьим, заклинаю! Уйди похоть, — мысленно произнес я. Помогло. Сердце стало биться медленней.

- А Виталий где сейчас? – спросил я спокойно.

Портье уловила во мне внутреннюю перемену. Её глаза мерцнули сожалеюще.

- Виталик служит в Храме на Покровке! – бойко сказала она, отстраняясь назад.

Повисла пауза. Передавать дежурные приветы мне было как-то неудобно, а Эльвира расспрашивать далее не спешила. Так мы стояли друг против друга, и молчали.

- Сейчас я вас оформлю, — наконец, вымолвила портье несколько расстроено, как мне показалось. Она села и начала заполнять учетную карточку клиента.

2. Православная любовь и ненависть

Кровать, тумбочка, стол и два стула. На столе — пустой графин и два стакана. Душ в номере, но туалет общий, в коридоре. Мой номер. Через окно второго этажа виден величественный храм, во дворе его три пасхальных яйца, каждое в полтора человеческих роста. Храм Мартина Исповедника, где мне вскоре начертано было стать предстоятелем. Почему вообще я стал священником?.. Мои родители – это обычные учителя, мама преподавала русский язык, отец – историк. Интеллигенты. Пойти по их стопам мне помешала дворовая компания и юношеское сознание того, что грех – есть признак крутости. Я погряз в воровстве и распутстве. Бог меня миловал и в тюрьму я не попал. Зато попал в армию, которая (как родные надеялись) меня изменит в лучшую сторону. И сам я надеялся тоже.

В армии я повзрослел. Вернувшись на гражданку, поступил в институт, на исторический. Я не хотел работать руками, и значит – надо было учиться. Но… вскорея набил морду своему декану, который был гомосексуалистом и хотел меня «склеить». Меня без разбирательств вышвырнули из ВУЗа. Я лежал и плевал в потолок, жизнь потеряла смысл… А однажды на улице я увидел, как пять отморозков, в разноцветных чулках на головах, избивают странного мужчину – в черном платье, с бородой и с крестом на груди. При мне ребята свалили бородача на пыльный асфальт и стали запинывать. Яростно, со всей силы и зло!

- Эй, отойдите от мужика! – попросил я. Чулочники не вняли. Мне пришлось одного из них оттолкнуть от жертвы. Тогда ребята набросились на меня – всей своей шоблой. Я служил в разведке армейского спецназа, где меня научили драться. Через несколько секунд трое из засранцев слабо шевелились на асфальте, а двое убежали. Я помог бородачу подняться и сказал, что за его побои ублюдки заплатили.

- Ты не прав, — слабо улыбнулся бородач. – Они не ублюдки, а хорошие люди, зря ты на них так… И бить не надо было…

- Какого хрена? – не въехал я. – Мне в смысле их вернуть сюда?

- Блаженны плачущие, ибо они утешатся,{1} — ответил бородач и потерял сознание.

Я вызвал «Скорую помощь» и отвез странную жертву в больничку. И поскольку мне было нечего больше делать и не к чему стремиться, то я чисто ради убиения свободного времени, — навестил спасенного. На следующий день. Им оказался отец Филипп, благочинный протоирей, иначе главный священник нашего города. Вчера он шел из храма к себе домой, когда из подворотни нарисовалась православная ненависть, что и уложила протоирея сначала на асфальт, а потом на больничную койку.

Через две недели Филипп вышел из больнички, а во мне был зачат новый человек. Разыскивать чулочников ради собственных извинений я все-таки не сподобился, но и ублюдками их называть перестал. Родил в себе первый подвиг: бросил сквернословить, а немного позже — курить. Филипп мне открыл чудесный, ни на что не похожий, поразительный мир Иисуса Христа! Мир, наполненный добротой, улыбками и любовью к окружающему миру!.. За последующие два месяца я одолел «Новый Завет», а потом Филипп предложил поступить в семинарию. И лучше в московскую. Я сдал на «отлично» все вступительные экзамены… Через год мне пришлось оформить перевод в семинарию Санкт-Петербурга, в связи с просьбой родителей. И вот теперь я снова в Москве и скоро увижу самого патриарха Алексия…

Я прошелся по номеру, потом распаковался, достав из сумки «вещи первой необходимости»: зубную щетку, Библию, запасную пару трусов, будильник, икону Спасителя, крем для рук, гребень и стеклянную литровую бутыль с водой. Будильник и икону я поставил на тумбочку, Библию, крем для рук и бельё — в тумбочку, сумку поставил рядом с тумбочкой. После я выпил полстакана водички, стянул рясу и направился в ванную – омыть тело.

3. Запись к патриарху

- Слушаю, — ласково произнесла телефонная трубка мужским голосом.

- Добрый день, — сказал я для начала. Получив ответный жест вежливости, продолжил:

- Меня зовут Борис Радостев. Я священник и хочу записаться на приём к патриарху Алексию!

- По какому вопросу? – нежно шепнула трубка.

Я глубоко выдохнул и произнес, тщательно и веско выговаривая каждое слово:

- Я желаю спасти свой храм постройки первой четверти 18-го века! Его грозят снести наши местные чиновники! Я уже прошёл все светские и церковные инстанции!.. Но лишь патриарху под силу разрешить вопрос в пользу Церкви!

Телефонная трубка на несколько секунд задумалась, в ней слышалось задумчивое дыхание. Сцена случилась у стойки портье. Минуту назад я спустился сюда и попросил разрешения позвонить по гостиничному стационару. Был 2000 год, и мобильные телефоны являлись атрибутом лишь немногих. Эльвира занималась новоприбывшим постояльцем, с милой улыбкой и молча она выставила телефон на стойку.

- Подождите минутку, отец Борис, — попросила, наконец, трубка. В ней послышались неясный говор и шуршание бумаг.

Портье положила на стойку учетную карточку и ручку. Сказала приветливо новому постояльцу:

- Распишитесь, добрый молодец!

Сей краснорожий дядька чиркнул закорючку и подхватил с пола объемный чемодан без колесиков. Портье подала ключ, подмигнула:

- Номер 204! Надеюсь, вам понравится в сих чертогах!..

- Я тоже надеюсь… — ворчливо пробормотал дядька, схватил ключ и удалился.

Портье села, но сразу же… встала. Поправила кудрявый локон, глянула на меня призывно. Хотела вновь ко мне наклониться, как мне показалось, но… сдержала свой порыв. Вполне, что порыв был остановлен моим испуганным взглядом.

- Отец Бориска, вам как в рясе, а?.. Не жарко? – иллюстрацией вновь явилась улыбка с милой ямочкой. — Меня мучает элементарное любопытство! Брат по данному поводу лишь отшучивается…

Непосредственность портье прозвучала не навязчиво и просто.

- Нет, телу очень просторно, — улыбнулся я в ответ. — То же самое ощущение, что и в платье. Тело дышит.

- Да-да, понятно! – покивала девушка, мажа меня восхищением будто кремовый пирог. Давненько меня не посещали столь вкусные ассоциации… «Дар Божий или подстава сатаны?» — успел я подумать.

- Отец Борис! – оживилась телефонная трубка. — Меня зовут отец Андрей. Я иеромонах, секретарь патриарха…

Слышимость была отличной. Портье склонила голову набок, глядя на меня с полуулыбкой.

- Очень приятно, отец Андрей! – воскликнул я несколько робко. В Церкви, конечно, все равны – перед Богом. Но иерархия среди священства есть, и не просто есть, а ведет свою родословную от Иисуса Христа. Проще говоря, секретарь патриарха для служителя – это то же самое, что секретарь президента для обывателя.

- Мне тоже приятно… — с паузой ответила трубка. — Я могу записать вас к патриарху на послезавтра.

- Хорошо, — смиренно констатировал я.

- Тогда до четверга. 12 часов. До свидания…

Я положил трубку, осторожно, стараясь сделать это незаметно, выдохнул. Парочку секунд постоял молча, не поднимая глаз и запоминая информацию. В животе заурчало, я воспринял это как руководство к действию, и начал мягко:

- Скажите, Эльвира… — я смущенно глянул на портье.

- Зовите меня Эля, отец Бориска! – звонко поправила девушка. Она изучающе смотрела на меня, пытаясь определить причину моего смущения.

- Хорошо… Эля, где я могу перекусить?

Священники – удивительные люди, они не стесняются носить странную для большинства одежду, но смущаются озвучивать естественные потребности. Я почему-то был уверен, что эта мысль промелькнула у нас обоих одновременно.

- В гостинице есть ресторан! Сто баксов и целый день сытый! – выдала девушка без раздумий.

Мне впервые в жизни стало неловко, что я бедный человек. Чувство возникло неожиданно и не пропадало. Разделаться с ним вроде того, как я разделался утром с похотью – не было моральных сил. Я мялся и кажется, краснел. Эля всё поняла правильно:

- Но… хороший повар сейчас в… отпуске, и лучше в ресторан не ходить, — прозорливо сказала портье. — В трёхстах метрах отсюда есть классное кафе!.. Прямо на Таганке! Выйдите на улицу перед храмом Мартина Исповедника и направо… до магазина «Звездочка», в этом же здании и кафе. Запомнили?

- Да, — кивнул я.

- Там вкусно и… дёшево! – лучисто улыбнулась девушка.

- Спасибо, Эля! Ну… я пойду? – выглядел я смешно, но не нашел лучшего выхода из ситуации, чем задать тупой вопрос.

Сейчас же меня кто-то ощутимо толкнул в бок. Хамом оказался крепколобый, коренастый человек с решительным лицом. Полностью лысый, с тяжелыми руками.

- Здрасьте! – буркнул он портье, занимая моё место, откуда меня только что потеснил.

- А, господин Сивушов! – поскучнела Эля.

- Приятного аппетита! – кивнула она мне с теплотой, и кисло нахмурилась постояльцу:

- Желаете молвить?

Я отошел, слыша по дороге к двери:

- Я, как честный кинопродюсер, привыкший к комфорту, буду жаловаться вашему начальству на недопустимые условия проживания. Сегодня утром…

4. Находка

Нужное кафе я нашел без проблем. Оно находилось на втором этаже двухэтажного белого особнячка, и по своей сути являлось столовой комплексных обедов. Обстановка несколько «совковская»: фанерный стол с разносами, горка с вилками-ложками, касса с кассиром и два окошка – одно для раздачи, другое для грязной посуды. Чуть в стороне, но в этом же помещении – стойка-магазин с напитками на вынос, барменом и сигаретами.

У окна выдачи обедов наблюдалась небольшая очередь, этот факт позволил мне успеть прочитать меню. Оно стояло на спец. подставке и было написано «от руки»:

МЕНЮ

1-ый комплексный обед
1) Суп гороховый.
2) Картоф. пюре с рыбой.
3) Какао.
4) Хлеб, 2 кус.
2-ой комплексный обед
1) Суп с лапшой.
2) Лапша со шницелем.
3) Чай.
4) Хлеб, 2 кус.

Я поставил разнос в окно выдачи, поднял глаза и на той стороне окошка увидел разбитную бабу лет 50-ти. Раздатчица выглядела мрачно. Судя по её ухмылке — советской тут была не только обстановка, но и обслуживание. Я любезно улыбнулся:

- Будьте добры, комплексный обед номер один.

- Последний только что забрали, — равнодушно просипела баба.

- Давайте тогда второй обед, — вздохнул я. – Но, если можно, без котлеты.

Раздатчица подтянула разнос к себе и выдала сварливо:

- У нас не котлеты, а шницели.

- А разве шницель – это не котлета? – зачем-то полез я на рожон.

- Нет, — кратко ответила баба, наливая суп из невидимой мне посуды. Бухнула тарелку на разнос. Немного подумала и закончила мысль: — И цена у них разная.

Я вспомнил, что я священник и отпустил на волю свою гордыню:

- Хорошо, пусть будет по-вашему… Не могли бы вы мне дать второе блюдо без шницеля?

- Не могу! – отрезала раздатчица, двигая мне заполненный едой разнос. – У нас кафешка, а не ресторан.

Мне ничего не оставалось, как взять разнос и отойти. Немедленно меня догнал злой ехидный вопрос:

- Думала, святоши питаются одним Святым Духом. Ан нет, тоже пожрать любите. Да?

- Если вы желаете вывести меня из себя, то у вас не получится! – ровно разъяснил я, встав на месте, но не поворачиваясь.

- Да пошёл ты нахер! – взвизгнул голос раздатчицы.

- Прости тебя Господь, — я отошел к кассе.

- Я не нуждаюсь в Его прощении! — ударил меня в спину вопль. — Он забрал у меня сына! Слышишь ты, чёртов святоша!?

Я всё-таки обернулся. Раздатчица высунулась из своего окошка, яростно глядя мне вслед, перед носом какого-то юноши в очках. Потом баба погрозила мне кулаком и вдвинула разгневанную харю назад — в окно.

Люди теряют близких, вместе с ними теряют и веру. Так бывает. Они не хотят понять, что Господь творит только добро, а смерть родного человека, причём несправедливая с нашей точки зрения, не Его рук дело. Другой вопрос, что Бог это допускает. Однако, в конце концов, Он наделил нас свободой полного самоопределения и не может слишком часто вмешиваться в человеческое бытие, иначе Его замысел насчёт людей потеряет смысл.

Я рассчитался на кассе и с разносом в руках направился в обеденный зал, выискивая глазами пустое место. Сделал шаг, второй, третий… На четвертом шаге я столкнулся с человеком, он вынырнул откуда-то сбоку и ткнулся в мой разнос. Мой обед закачался, суп поплескался, лапша посыпалась, компот полился… Человек мгновенно оценил ситуацию и его сухие ладони твердо легли поверх моих задрожавших рук. Таким образом, большая часть обеда была спасена.

Моим недоумённым очам предстали проницательные глаза, изящный жёсткий рот, гладко выбритый подбородок… Незнакомец был примерно одного со мной роста. Мы разглядывали друг друга всего пару секунд, потом он сказал с легкой ухмылкой:

- Прости меня, святой отец! – подмигнул, отпустил мои руки и отошел к бару. Я непроизвольно глянул вслед, отметил на нём комбинезон абсолютно синего цвета. Человек подошел к стойке магазина и попросил у бармена:

- Дай-ка мне, приятель, бутылку кваса! И не открывать, строго с собой!

Свободный столик я нашел практически сразу. Разгрузился и в течение 10 минут съел всё, кроме котлеты. Я находился в добровольном посту в связи с поездкой к самому патриарху, а пост не допускал кушания мяса. Но не пропадать же добру?.. Котлету можно отдать бомжу или бездомному животному. Я допил чай, потом завернул котлету в салфетку. Немного посидел, отдыхая от еды, бездумно скользя взглядом по залу.

Странно, но за время моей трапезы ни один человек не изъявил желания сесть рядом. Зал переполнен, мой же столик самый ближний к кассе. Неужто, это я такой страшный, в своём наряде и с бородой?.. Я улыбнулся про себя, встал и, подхватив разнос с грязной посудой и котлетой – хотел понести его к окошку. Нога… зацепилась за боковой стул, чуть выдвинув его из-под стола. И я увидел, что на спинке этого стула, на кожаном ремешке, висит изящная подзорная труба. Где-то тридцати сантиметров длиной, без футляра. Через несколько секунд сей предмет был мною ощупан и подвергнут поверхностному осмотру. С первого взгляда было ясно, что данный атрибут – антиквариат, кем-то забытый. Оглядка по сторонам мало мне помогла, но натолкнула на мысль подойти сначала к кассиру, а после к бармену – в магазине напитков.

- Скажите, пожалуйста, вы возвращаете потерянные вещи? – спросил я на кассе. Поток посетителей уже схлынул и кассир занималась разглядыванием своих красивых длинных ногтей.

- Вы что-то потеряли? – сказала она, не поднимая глаз.

- Нет, нашёл и хочу вернуть…

Кассир с ленцой подняла подведенные очи, скучающе провела взглядом по моей руке с раритетом, и выдала, зевая:

- У нас пункт питания, гражданин, а не пункт приёма потерянных вещей. Вам нужно обратиться в ментуру.

- А где ментура, не подскажете? – вопросил я с надеждой.

- Не подскажу, — кассир дернула плечиком. — Ни разу не было нужды туда обращаться.

С барменом разговор вышел гораздо короче: он с ходу предложил мне за найденный антиквариат 20 долларов, а когда я отрицательно качнул головой – то потерял ко мне интерес.

***

Дорогу в «ментуру» я разузнавать не стал, так как внезапно меня потянуло на любопытство. Нечаянно — возле начала широкого края подзорной трубы, на дереве, по периметру, я увидел выбитую надпись. Золотые буквы были вкраплены в дерево.

- Грехи Москвы?.. Нет, Моско-вии. Грехи Московии!? – удивился я, читая надпись по слогам. Когда прочел – то понял, что надпись на персидском языке, который я учил с целью концентрации воли и внимания.

Я удивился и поймал озвученное любопытство. Промелькнула, правда, мысль о малодушии, но я постарался её не заметить. Как позже выяснилось – малодушия тут всё же не было, а был — Божий промысел. Я купил пакетик у бармена, завернул в него находку. Вернулся в гостиницу. Скорее всего, Элю по возвращении я не видел, точнее – не увидел, и о её реакциях рассказать не получится. Моя голова была занята найденным прибором.

Я закрыл дверь номера на плотный оборот ключа, сел на кровать и рассмотрел прибор, трогая его своими длинными пальцами, с аккуратными подстриженными ногтями. Я ухаживал за руками, осознавая, что руки священника – важный инструмент Господа. Руками держат Библию, ими причащаются и их дают целовать прихожанам.

- Грехи Московии!.. – вновь пробормотал я, щупая надпись и около надписи. — Что это значит?.. Может, ответ внутри?..

Я поднес подзорную трубу к правому глазу и увидел в объективе кипельно-белую стену с ровными рядами окон, завешанными аккуратными чёрными шторами. А подушечки пальцев словно проткнули мелкие иголочки. Ощущение было скорее приятное, нежели болезненное…

- Ничего так себе ответ! – вскричал я, машинально отдергивая прибор от лица. И вновь перед глазами гостиничный номер, с гостиничной обстановкой и прочими атрибутами гостиницы. Неведомая стенка исчезла. Я совершил ряд тех самых действий, кои совершают все люди, когда лицезреют то, что не поддаётся их пониманию. Потряс головой, сглотнул и выдохнул… тупо посмотрел на находку, а потом кругом. Вероятно, это всё рефлексы, что заложены в теле каждого человека на генном уровне. Алгоритм действий прописал, конечно, Бог. Универсальный…

Находка не кусается, но показывает странные вещи. А может и вполне себе чудо?.. Нельзя про чудо сказать — почему же это чудо. Его можно только принимать как данность и наслаждаться им.

- Попробуем… — с надеждой сказал я и вновь приставил прибор к правому глазу. Опять проступила кипельная стена с множеством окон за черными занавесками. Я приподнял окуляр, устремляя его к потолку… потом повернул вправо и влево… наклонил к полу… — кипельная стена тянулась в окуляре беспрерывно и ровно, как будто и не было движений объектива.

Мне стало казаться, что я окружён невидимой стенкой со всех сторон!.. В общем, так и было. Встань и наступишь на окно, недоступное глазу. Я действительно встал и сделал неуверенный шаг вперед – держа прибор у глаза. Пальцы скользнули по надписи и… буквы крутанулись вокруг своей оси. Надпись оказалась неким кольцом из металла, скрепляющим части прибора. Послышался негромкий щелчок. Я увидел близко-близко одно из многочисленных окон, занавеси на нём исчезли (будто их убрала невидимая рука)… И вот передо мной комната, посреди коей стоит круглый обеденный стол под скатертью. За ним восседали три человека: мужчина, женщина и сын. Семья!

СЕМЕЙКА УРОДОВ

Комната, по всей видимости, являлась обеденным залом, что подразумевало наличие ещё и кухни, где еда прежде готовится. И стопроцентно готовится кухаркой. На столе: торт, вазочка с шоколадными конфетами, маленькая бутылка дорогого вина и кофейник, сигареты и спички.

Картина напоминала идиллию, если не брать во внимание черные шторы, кои её и оттеняли. Но более странным было то, что… в этой богатой комнате просто кишело замками и цепями! Телевизор, часы на стене, ковер на полу, шкаф-сервант с бонбоньеркой, и даже стулья с семьей… все эти предметы интерьера были намертво соединены со стеной, батареей и полом, — с помощью озвученного железа. Явно, чтобы не украли. Какой-то странный и дикий гротеск, пока непонятный…

Вовик внешне являлся классическим терпилой: понурый взгляд, в котором таятся слабые остатки былого бунтарства. Сутулые плечи. Немного неуверенные движения, — перед собственно движением всегда секундная пауза. Лет 30-33.

Алиса – это конкретно купчиха. Лет 40, этакая самодовольная стерва. Повадки и тон голоса под стать барственному взгляду.

Гоша – мальчик лет 12, рассудительный негодяй.

За столом стоял ещё 1 пустой стул. Мужчины уплетали торт за обе щеки, слышалось жадное чавканье! Женщина то нервно постукивала вилочкой, то нетерпеливо смотрела на наручные часики… её кусок торта был нетронут. Наконец, она сказала резко:

- Гоша, не чавкай!

- Я кушаю, как умею! – тут же отозвался малолетний хам. — А если тебе не нравится мое чавканье, можешь выйти и… жрать где-нибудь в другом месте!..

- Кто дал тебе право грубить со мной? – удивилась Алиса. Не медля перегнулась через стол и ловко схватила мальчишку за ухо.

- Аай! – Гоша сделал попытку вырвать своё ухо из цепких женских пальцев. Безуспешно: — Ах ты!.. Ааай!..

- Проси прощения, сопляк! – с ненавистью сказала Алиса.

- Не будууу!.. А…. – ухо крутанулось сильнее.

Вовик с усилием прогнал испуг из глаз, и сам оттащил женщину:

- Ну, довольно!

Алиса пренебрежительно скривила губки и рассмотрела свою руку: там алела свежая царапина.

- Маленький негодяй! – сказала она презрительно в сторону Гоши. — Отрастил ногти, как у коня!..

- У коней нет ногтей, дура… — зло ответил пацан, держась за оттянутое ухо. Без слез, сухо.

- Молчи, сволочь! Лучше молчи… — с ленцой протянула Алиса и добавила ехидно: — Вот возьму и выгоню тебя и твоего никчемного папашку на улицу. Тогда выяснится, кто дура!

- Эй, Алиса, а ты это чего? – удивился терпила Вовик. — Мы женаты десять лет! И не надо болтать… ерунду при Георгии. И так у нас не семья, а черт-те что!

- Когда-нибудь я это сделаю! – торжественно изрекла женщина. — Приструни своего долбанного придурка, а сам прикуси язык. Забыл, откуда вас достала? Я напомню!

Вовик растерянно глянул на Гошу – тот насмешливо ухмыльнулся в ответ. «Что, папка, как она тебя» — так и говорил взгляд. Под этим взглядом бунтарские гены десятилетней давности взыграли… мужчина замотал рассерженной головой, тяжело задышал… громко хлюпнул носом – накручивая себя:

- Ты… ты…

- Мерзавка, – спокойно уронил пацан.

И Вовик получил на-старт!

- Ты… — зарвавшаяся стерва! — Он вскочил и – как каждый неуверенный в себе человек – стал брать криком:

- Ты пос-то-ян-но грубишь моему сыну, а меня оскорбляешь и контролируешь! Не сплю ли я с уличной женщиной!.. А сама… не-де-ля-ми пропадаешь в ресторанах и в Греции с волосатыми мужланами! Зачем я на тебе женился? – чтобы быть терпилой?.. Ты… ты… вот ты возьми и оглянись,… как мы живем целый год благодаря Денису!

Вовик повел дрожащей ручкой кругом, наглядно демонстрируя, — зачем же в этой комнате гротеск с цепями и замками!

- Он… он продает из квартиры ценные вещи! Но ты!.. Ты его до сих пор одеваешь в бутиках… — брючки, рубашечки, курточки… А дверные замки то не сменила, хотя я и настаивал!..

Вовик стих также внезапно, как и вспыхнул… глянул свысока на Гошу – тот злорадно ухмылялся. Тогда папка неловко опустился на своё место, скушал кусочек торта и закончил тоном обиженного ребенка:

- А сегодня я узнал, что ты все наше имущество записала на Дениса!

Алиса выслушала браваду равнодушно, в ответ на последние слова вальяжно погрозила мужу пальчиком:

- Мое имущество. Здесь — в семье, всё моё… — она уперлась насмешливым взором в мужнино лицо. И молвила без торопливости, методично перечисляя то, что возводило Вовика в ранг ничтожества:

- Когда мы поженились, у тебя не было даже зубной щетки! А только трехлетний толстый пацан, — тычок в Гошину сторону, — который превращается в такого же халявщика, как и ты!.. Тебе ли предъявлять мне обиды, когда ты живешь за мой счет?!.. Телевизор, который ты смотришь, еда на столе, да и сам стол!.. Посуда, шторы, постельное белье… Кровать, на которой ты меня пытаешься любить раз в декаду, потому что чаще у тебя не алё! Машины, магазинный бизнес, счет в банке, дом на Рублёвке, вилла в Греции — всё моё и только моё! Да о чём я, вашу мать?.. – Вдруг рявкнула Алиса: — Когда даже семейные трусы, в которых ты носишь свои… миллиметры, покупаются на мои деньги!..

Она выпила вина, достала из пачки длинную сигаретку и чиркнула спичкой.

Мужчина скуксил лицо… казалось, что он сейчас заплачет. Взял конфетку из вазы, деловито зашелестел оберткой. Повисла пауза – как предвестник смерти спора, жизненную подпитку он явно исчерпал. Однако Гоша, как и подобает злобному сопляку – успокоиться не захотел:

- Пап, ты бы врезал ей, чего она тебя унижает? – бросил мальчишка как бы между прочим, отрываясь от торта. Вовик засунул конфетку в рот и заметил сквозь жевок:

- Я тебя замуж не тянул, Алиса! Сама под меня легла…

- Хха! – вслух рассмеялась купчиха. — Тяму не хватило бы тянуть, с такой рожей и достатком!.. Я вышла за тебя потому, что увидела в тебе мужчину с большими задатками. А ты оказался не то, что мужик или баба — ты ОНО: мягкая, рыхлая, бесформенная масса, не работавшая ни дня после свадьбы!

- Ты сама посоветовала уйти из школы, где я работал учителем! – запальчиво возразил Вовик. — Мол, уделяй все время творчеству… И я тружусь не меньше, чем ты!.. Просто рассказы, которые пишу — плохо покупают…

- Ххех, твою писанину, вообще, не покупают! И я была права, когда рекомендовала бросить школу, зарплаты в которой не хватит на обед в приличном кафе. Не говоря о ресторане…

Терпила поймал ехидную ухмылку сына и выдал самодовольно:

- Но рассказы будут покупать! Я пробьюсь в мировую литературу!

- Ты твердишь это с тех пор, как заполучил в Загсе штамп. Я тебя читала и вот что скажу… Мировая литература и дальше будет жить без нищеброда Вовика и ничего не потеряет! Ты поверь… — Алиса небрежно затрамбовала окурок в пепелке, с милой улыбкой глотнула вина.

Гоша произнес с издёвкой, на всякий случай отодвинувшись от стола подальше и зажав уши руками:

- Твоего сыночку завтра скушает кокс. А послезавтра ты сама… сдохнешь от горя. Если сегодня не сдохнешь от злобы… Правда же, пап?

Алиса… почему-то растерянно глянула на мужа и пасынка. И… вместо знакомых лиц увидела – рожи двух чертей! Женщина испуганно вздрогнула. Наваждение прогнал стук терпильского кулака о стол:

- Всё! Довольно склок! Сегодняшний план по скандалам мы выполнили.

- Пап, кстати, ты и я — единственные наследники! – невозмутимо продолжил Гоша. — Когда она и её сыночка откинут копыта…

Тут же мальчишка получил несильный шлепок по загривку и предупреждение:

- Слы-шишь меня, Георгий?..

Если бы Гоша мог выражать витиеватые мысли – то он сказал бы примерно следующее: «Типа, я, конечно, замолчу, но мое молчание ситуацию в целом не спасет, пап…». Но в 12 лет такие мысли не выражаются, они ощущаются – не более.

- Я тебя слышу, — согласился Гоша.

Алиса подлила вина дрожащей рукою, поднесла бокал к губам и… повернулась к двери вместе со стулом:

- Денисик! Ты так тихо зашел… Мы ждем тебя целый вечер, сыночка…

На пороге комнаты находился очень худой и бледный юноша лет 20. Глаза суетливо бегали.

- Утром едем в клинику, помнишь?.. – участливо вопросила Алиса и нахмурилась: — И где же курточка? Я же утром купила тебе курточку за семьсот долларов. Опять…

- …пустил по вене! – докончил Гоша со смехом.

- Бабло! Сто зеленых! Ты их дашь!.. – Денисик с неприязнью глянул на мать.

- Сыночка… — ласково сказала Алиса, подходя к наркоше: — Попей слабого чаю и ложись-ка спать.

- Мне нужна доза! Дай сотку, и я пойду затарюсь! – парень вяло оттолкнул мать.

- Нет! – твердо возразила Алиса. — Доктор предупредил, чтобы больше я тебе не потакала! Он дал успокаивающие таблетки, которые смягчат синдром абстиненции. – Она порылась в кармане халатика и вытащила упаковку таблеток.

- Меня ни хрена не вставит, только кокс!..

- Да ладно!.. – заржал Гоша.

Денисик молча и быстро метнулся к столу. Схватил вилку, а другой рукой взялся за волосы сопляка. Приставил вилку к его горлу и рыкнул:

- Живо сотку, курица! Или я проткну твоего пасынка!

Первым среагировал, однако, Вовик. Он вскочил и сделал прыжок к наркоману:

- Денис! Отпусти моего сына! Немедленно!

- Стой на месте, Вовик-гад! – парень так сильно прижал вилку к Гошиному горлу, что на горле проступила кровь.

- Ааа! – в ужасе заверещал Гоша.

Вовик тормознул, в бессилии затоптался на месте:

- Ну… дай ты этому психу деньги! – попросил он плаксиво жену. — Если он убьет моего сына, я за себя не отвечаю!

Алиса с жалостью смотрела на Дениса. Вот нервно покусала нижнюю губу. Достала из лифчика ключики. Сказала мужу властно:

- Иди, открой мой сейф. Возьми сто долларов и принеси!

Вовик выхватил ключи и выбежал из обеденного зала. А Алиса… произнесла спокойно и по-деловому:

- Всё, Денисик, убери вилку! Видишь, Вовик пошел за деньгами, — она присела.

- Как принесет бабло, так и… — тяжело выдохнул парень.

Алиса выпила вина и закурила. Произнесла умиротворенно:

- Если ты зарежешь маленького кретина, тебе дадут срок. Наверняка… Через десять часов доктор начнет лечение! Два месяца и ты – здоров!.. Станешь солидным юношей, будешь вместе со мной управлять делами… А, сыночка?..

Женщина закинула ногу за ногу, обнажив красивую коленку. Неприязненно мазнула по лицу Гоши, по которому бежали слезинки.

- Мам, я ща ниче не вкуриваю! – хныкая, сказал наркоман. — Все потом, когда вмажусь… Утром порулим к доку, обещаю… Но прежде…

Вбежал Вовик, левой рукой подал Денису зелёную купюрку:

- Иди, колись! И отпусти Георгия!

Наркоша исполнил просьбу, схватил деньги и рванул к выходу.

- Секундочку, сыночка! – вдруг зло прошептал Вовик и крепко взял пасынка за плечо. Развернул его к себе. Правая рука прыгнула в карман халата и достала оттуда револьвер 22 калибра. Ствол ткнулся в кадык парню, грохнул выстрел. Денисик без стонов завалился на ковер, стукнувшись затылком о цепь.

- Мой револьвер?.. Что ты наделал… — только и успела выдавить Алиса. Немедленно муж разрядил в неё всю обойму. Потом он положил оружие на стол и грустно посмотрел на сына:

- Так-то, Георгий… Больше терпилой быть не хочу. Осуждаешь?

Сын внимательно изучил мертвую мачеху, завалившуюся на спинку стула. Ответил убежденно:

- Ты верно сделал, пап. Только… теперь тебя посадят, а меня сдадут в интернат. А я не хочу в интернат!

- Передай-ка тортик. Надо заесть тревогу… — попросил отец. Сын подал нетронутое блюдечко покойницы. Отец откусил сладкого антидепрессанта и сказал с набитым ртом:

- Сейчас приберёмся, как будто нас здесь и не было. А револьвер я скину в реку… Уедем на Рублёвку, и будем ждать печального известия.

- Полиция сразу поймёт, что… мотив… Ты – первый наследник, — остудил сын. Он сполз со стула. Поднял с пола сто долларов, что выпали из руки Денисика, положил их в карман.

- У полиции работа такая – понимать. Но кроме понимания нужны доказательства. А их у полиции не будет… — размыслил Вовик, не отрываясь от пирожного. — Ты пойми, Георгий… Дверь в квартиру бронированная… Кухарка в отпуске. Отпечатки на сейфе?.. Я их уничтожу. Скажем, весь вечер были за городом… Алиби будет под сомнением, ведь его никто не сможет подтвердить. Но все сомнения толкуются в пользу подозреваемого! У твоей мачехи было много врагов…

Тем временем Гоша подошел к Алисе и плюнул на мёртвое лицо! И сказал сердито:

- Она… Пап, она такое…

- Знаю. Я всё знаю, — подытожил отец обыденно, без эмоций. — Но то, что сейчас сделал ты – неправильно. Плевать на мертвых – это чересчур, слишком чересчур, Георгий!

Терпила отставил уже пустое блюдце и предложил:

- Помоги-ка мне прибрать. – Он начал составлять посуду. Гоша не очень охотно отошел от ненавистного трупа и стал помогать.

- Через пару месяцев, когда всё стихнет — мы уедем в американские штаты. У меня там школьный друг… Квартиру, бизнес, машины – всё продадим! Нас ждет Нью Лайф, сынок!.. – развивал Вовик, ободряюще улыбаясь.

- А вдруг америкосы тебя не пустят? Из-за следствия? И оно может чего нарыть. Всякое бывает! – плеснул сомнением сын.

- Ну, риск, что все откроется, есть… всегда… Но… все эти следователи… получают маленькое жалованье! А идеалисты-фанаты существуют только на экране!

- Это да, — согласился Гоша.

5. Ужин

…я обнаружил, что стою посреди своего гостиничного номера. И только после до меня дошло, что просмотр закончен, — прибор зажат в бессильной руке, а сама рука на уровне колена.

- Грехи Московии, — повторил я как заклинание. Ноги подрагивали и я присел на коечку. Однако сидеть оказалось ещё хуже, чем стоять. Я шагнул к столу и попил водички. Дышать стало легче. Я выдохнул и глянул на прибор, спокойно лежащий на кровати. Каково же настоящее его название? Тот, кто оставил его в кафе, явно не будет обращаться в милицию! У Этой личности совсем другие методы поиска, которые нам и не мечтались. К тому же… прибор попал ко мне неслучайно. Точно!

Развить мысль я не успел, — в дверь номера постучали. Я сунул прибор под подушку, отер лицо потной ладонью и отворил дверь. На пороге стояла Эльвира, в изящных ручках находились тарелка под салфеткой и стеклянная бутылочка.

- Добрый вечер, — сказала она приветливо.

- Вечер!? – вылупил я глаза. Мне казалось, что я слетал в какое-то другое измерение, с той самой скоростью, что позволяет за 15 минут совершить вояж на Марс. В два часа дня я был на Марсе и вот уже снова здесь, а тут… вечер.

- Вас это удивляет? – хлопнула недоуменными глазками портье.

- Гм… да… — тревожный вид Эльвиры ввергнул меня в некое смущение. — В общем, да. Я тут… занимался кое-чем. Не заметил, как пролетело время.

- Войти-то можно? – переминалась девушка.

Предложение портье избавило меня от объяснений, я с радостью пропустил гостью внутрь номера. Она с нежной полуулыбкой опустила тарелку и бутылку на стол, сделала мне приглашающий жест.

- Что это? – задал я дурацкий вопрос.

- Я принесла вам поесть, — девушка обнажила внутренность тарелки, там соблазнительно вытянулись три пирожка. — Домашние, сама пекла. Правда, вчера вечером, но я разогрела их в ресторане. С картошкой и капустой.

- Спасибо, Э…ля. Но, не стоило, право. Я сегодня ел, — живот недовольно заурчал.

- Вы питаетесь один раз в день, отец Бориска? – не въехала девушка.

- Вообще-то, мне хватает одного обеда в день. Знаете, Эля, постоянное недоедание очень стимулирует умственную деятельность! – я постарался сделать гордый вид. Живот снова предательски буркнул, и так громко, — что моё мнимое равнодушие к еде сошло на нет. Как в моих собственных глазах, так и в глазах портье. Эля взяла пирог двумя пальчиками и поднесла близко к моему лицу. Пирог был восхитителен! Румяный и с корочкой!

- Недоедание развивает гастрит, который может привести к язве желудка, — мягко возразила Эля. — Вы умный и так, отец Бориска, и нормальное трехразовое питание не убавит у вас разума.

Я сглотнул слюну. В следующий момент пирог опустился в мою ладонь и я его – как дурак, начал вертеть пальцами. Эля открыла бутылочку открывалкой, что достала из кармана форменной одежды, налила стаканчик газировки, подвинула мне. Присела. Подмигнула мне.

«Спасибо, милая Эля!», — хотел я сказать, но лицемерный бес вытолкнул из моего рта лишь:

- Хорошо! – я опустился на стул, куснул пирога. Затем подвинул к себе пустой стакан, перелил половину газировки туда, долил из своей бутылки воды в стакан. И начал чинно кушать.

- Это святая вода? – кивнула Эля на бутыль. Просто, без эмоций.

- Да. Полезная, богатая серебром, святая родниковая водичка. Служу я в Ориенибауме, в его окрестностях есть хороший родник. Я его освятил.

- Никогда не слышала про такой город, — удивилась портье. – Это вообще в России?..

- Это сорок километров от Питера, — ответил я, стараясь чтобы слова не застревали в пироге. – Ориенибаумом я зову город по старинке. Вообще-то, ещё с сорок шестого года – это город Ломоносов.

- Понятно… — протянула Эля. По её виду было видно – однако, что ей ничего не понятно. Возникла пауза, в коей лишь слышались звуки, что неизменно возникают при поглощении еды. Данные звуки я держал за плотно закрытым ртом, но все равно они были слышны. Меня сейчас занимали две вещи: успокоить желудок и вернуться к изучению чудесного прибора. Девушка ныне меня не волновала. Зато, по всей видимости, я волновал её. Иначе бы Эля сюда не пришла. Впрочем, возможно это всего лишь чувство давней благодарности…

- Зачем вы газировку разбавили святой водой? – вдруг спросила гостья. В тоне явно зазвучала ирония. – Постоянно укрепляетесь в вере или демонов боитесь?

- Ни то, ни другое, — я снисходительно улыбнулся. Миряне любят приписывать священству всё то, что не приписывают никому другому.

- У меня начальная стадия диабета, — объяснил я кратко. — Ограничиваю, по возможности, сахар в крови.

- Скушайте ещё, — подвинула блюдо портье.

Я послал своего беса ко всем его чертям и на сей раз сказал с благодарностью:

- Спасибо, Эля! Не привык переедать.

- Дорогу осилит идущий, — усмехнулась девушка и поднялась. – Я работаю до утра, вырвалась на минуту… Утром принесу горячего супчика, из ресторана. Попрошу метрдотеля, чтоб оставил чашечку с вечера. — Она пошла прочь. – До свиданья, отец Бориска.

- Погодите, Эля! – я поспешно кинулся следом. Нагнал у открытой двери номера. Спросил страстно:

- Почему вы заботитесь обо мне? Из-за курсовой работы шестилетней давности?

Вопрос родился во мне без всякой логики по отношению к происходящим событиям. Сам по себе. Хотя повод у вопроса был, конечно. Эля взглянула весело, ответила без раздумья:

- Должен ведь кто-то о вас заботиться. Помимо Бога. Как считаете?

Я навострил уши, чувствуя, что сейчас узнаю нечто то, что до сей поры было скрыто от меня. И не ошибся.

- Бог сообразил с самого начала, что мужчина не приспособлен жить один, и создал женщину. И переложил на неё часть Своих функций, в частности, житейскую заботу о мужчинах. Что мы – женщины и делаем. – Эля цокнула язычком, быстро повернулась и вышла.

Когда Логика нам неприятна – мы её отрицаем. Будто от такого отрицания Она станет менее логичной. Памятуя эту истину – я не стал одевать на себя благочестивые одежды, а произнес едва слышно:

- Что естественно, то не безобразно.

Я прикрыл дверь и отошел в номер. Достал прибор из-под подушки, осторожно повернул надпись-колёсико. Щелчка не последовало. Однако… Не надо менять мир, а надо изменить своё отношение к нему. И когда это случится – то изменится и мир.

- Московия… так в средневековье называли Русь… Зачем Господь дал мне прибор? Вероятно, с целью, пока мне неведомой.

Конечно, я не сомневался, что именно Бог дал мне возможность лицезреть грехи столицы! Сатане ни к чему это, елико ему нет нужды любоваться на своё порождение.

Я откинулся на стену за спиной, полулёжа. Поднёс прибор к правому глазу:

- Коли Бог хочет сделать из меня наблюдателя чужих грехов, — я подчиняюсь.

Поворот надписи-кольца. Щелчок. И горячный шёпот, изошедший из моего нутра при виде очередной картины в окуляре:

- Господи Иисусе!

ОСКВЕРНИТЕЛИ МОГИЛ

- Так, ещё чуть…

- Тяни-тяни!

- Ставь!

- Е-есть…

Мужички стукнули гроб на край могильной ямы. Отпустили веревки, стёрли пот.

- Давай-ка сразу подале? – предложил один.

- Верно, — согласился второй.

Они, пыжась, подхватили гроб с торцов и шагнули в сторону от могилы.

- Ста… ставим, блять!..

Гроб тяжело упал на сырую землю.

- Сцуко, здоровый боров.

- Мертвецы вообще тяжелые.

Реплики прозвучали апатично, — так говорят о неинтересных вещах. Затем мужички присели прямо на гроб. Достали сигаретки, прикурили. Сцена случилась недалеко от кладбищенской стены. По традиции жанра светила луна, довольно неплохо освещая дислокации и сюжет. Если глянуть сверху – то можно было понять, что кладбище не маленькое. Вполне, что Ваганьково, — то, что находится в московском районе 1905 года, а может даже Новодевичье.

Рядом со стеной зияла свежевырытая могила, откуда минуту назад был вытянут (на двух веревках) красный гроб с нашитым на нём черным крестом. Деревянный ящик достали двое мужичков в затрапезной одежде, обоим лет где-то по 30-ти. Бывшие зэки, — явно! Один часто кашлял как во время разговоров, так и без оных, — туберкулез, к Ванге не ходи.

- Как считаешь, удачно зашли? – прозвучал заинтересованный вопрос от рыжего Иннокентия.

- Самого жмура я не видел, но видел похороны, — кашлянул Митя. – Это… было круто!

- Тогда… тогда почему этого… дятла похоронили в таком нищем гробике? – Иннокентий слегка пристукнул кулаком по крышке, под которой покоилась трупная начинка.

- Хрен его знает, — беспечно кашлянул Митя. – Вполне, что гробик сострогали скромняшечкой, дабы оградить трупачок от ублюдков вроде нас.

- А есть ишо варианты? – полюбопытствовал Иннокентий.

- Есть, Кеша, – зевнул приятель. – Быть мож… таков наказ покойника, который… последовал примеру Ивана Васильевича Грозного. Царь Иван наказал похоронить себя в монашеской рясе, что и было воплощено челядью.

- Для чего? – не врубился Кеша, недоуменно щурясь. – Поиздержался што ль?..

- Та не, — усмехнулся Митя. – Царь Иван просто бздел попасть в ад за то, што сгубил уйму народа, залил кровью Русь. И вот дабы показать Богу раскаяние и смирение, он и лёг в свой склеп в одежде монаха.

- Ааа… Кинул Господу леща, — сообразил Кеша. – Мыслил, что типа Бог его помилует и в ад не пошлёт.

- Ага. Вполне, што наш жмур тоже мыслил похожим образом, — Митя откашлялся и подхватил топор с земли. – А может и не мыслил. Давай робить, в общем, ща узнаем…

За несколько секунд веревки были сдернуты с гроба. После мужички – с помощью топора и выдерги, отломали крышку. Слышались скрежет выдираемых гвоздей и пыхтенье.

- Харэ! – наконец, подытожил один из грабителей. Мужички отбросили инструмент и вновь отёрли пот. Отряхнули руки. Осталось поднять крышку.

- Ты знаешь, Кеша, почему живым гаврикам принято выкать, а жмурикам — тыкать? – вдруг прозвучал вопрос в могильной тишине.

- Живым тоже тыкают, — удивился Иннокентий. – Я ж не выкаю тебе, а ты… мне. А?

- Я говорю, ваще, о правилах в обчестве, — пояснил подельник. – Мы с тобой кореша и без церемоний. А в… трамвае, в аптеке, в…

- В магазине?

- Да, и в магазине… — незнакомые граждане выкают. Ты ж не гришь халдею «Дай мне пива»? А ты гришь «Дайте пива»!

- Ну… верно… — задумался Кеша.

- А жмуров всегда тыкают. Им всегда грят: Пусть те земля будет пухом.

- И… что с того? – удивился приятель. – Какого хрена?

Митя с превосходством ощерился:

- У живого гаврика есть душа. А у жмура души нетути, она отлетает в момент смерти. Поэтому ему тыкают, а гаврику выкают. Так-то, Кеша. Вся соль в душе!

- О, бля! – поразился подельник, с веселым удивлением глядя на Митю. – Ну ты ваще бля!.. Знаешь… я вот што скажу — добрый бы из тебя получился монах, если б не выгнали из обители за пьянку.

Торжество, на удивление, исчезло из глаз Мити, он… как-то грустно усмехнулся. И рыкнул:

- Харэ болтать! Робим!

Мужички приподняли крышку на «попа», выдирая остатки гвоздей… Толкнули её – крышка упала на землю.

- Фууу! – оба глянули на мертвеца.

В деревянном ящике лежал молодой мужчина с прямым пробором на голове. Руки крест-накрест, а на мизинце мутно переливался в лунном свете жёлтый перстень с большим зелёным камнем.

- Ой-ёй! – Митя с усилием приподнял трупческую руку. – Знатный изумрудик!

- И кафтанчик в цвет, нулёвый, — обрадовано произнес напарник, трогая воротник серого фирменного костюма, в который был облачен труп. – Тыщ пять бакинских, не менее…

Мужички без долгих разговоров подхватили труп за ноги и голову:

- Раз… Два…

- Три!.. – труп был вынут из гроба и положен рядом. Сам гроб мужички скинули назад – в могильную яму. Затем, с изрядной сноровкой, раздели покойника. После Митя занялся съёмом перстня, а Кеша отошел к ногам, — снять туфельки. Любое кольцо не так просто снять с пальца трупа, Митя тихо матерился и безуспешно дергал холодную, тяжелую, твердую руку покойника.

- Твою маму!.. Кеша! – не выдержал он. – Дай мне перо-бабочку, ща отрежу палец ему…

Приятель не спешил подавать испрошенное и Митя нетерпеливо обернулся. Последнее, что он увидел – это лезвие топора, занесенное в темно-синих небесах. Лезвие, с противным чавканьем, глубоко и точно вонзилось Мите между лопаток. Бывший монах прошептал нечто невнятное и упал ничком на жмура!

- Так-то лучше, — Кеша приподнял топор за топорище — инструмент приподнялся вместе с наживлённым на него человеком, так глубоко сидел в спине. Убийца отставил пакет с фирменной одеждой в сторонку и взялся обеими руками за топорище. Стал отходить, мертвый подельник на топоре волочился следом. Кеша столкнул труп в могилу вместе с топором в спине и вернулся к выкопанному жмуру. Опустился перед ним на коленки, взялся за кольцо основательно и… дёрнул изо всех сил. Безуспешно! Тогда… убийца выхватил нож-бабочку, выкинул лезвие и два раза с нажимом – полоснул по мизинцу. Палец отскочил, а перстень плавно соскользнул в жаждущие лапы Иннокентия.

- Супер! – осквернитель наставил украшение на луну, любуясь. Огромный зелёный камень в золотом обрамлении, в свете причудливого лунного света. Фееричное зрелище!

В шею Кеши вонзился клинок длинной финки. Он натужно всхрипнул… из носа истекла кровь, и подонок рухнул на жмура! На то самое место, где пять минут назад лежал убитый им приятель. И практически в той же позе.

Здоровенная ладонь с грязными ногтями схватила Кешу за плечо, рванула. Труп перевернулся с живота на спину. Над Кешей склонился косматый, бородатый мужик в телогрейке. Поднял перстень, глянул на него с прищуром, крякнул:

- Седни у меня ниче так улов. – Он без суеты и деловито… — положил драгоценность в карман, любимую финку отправил следом, прежде обтерев о Кешу, заглянул в пакет с костюмом за пять тыщ и одобрительно хмыкнул. Потом сбросил в могилу покойников.

- Эх, — мужик поднял лопату-штыковку с кучи земли, рядом с ямой. – А сторожем быть тоже… ниче так себе работа…

Он начал кидать землю, засыпая яму с тремя покойниками. Насвистывая в такт своим движениям какую-то явно разухабистую мелодию.

6. Ранним солнечным утречком

Мое сознание разбудил солнечный луч, погладивший лицо. Я приоткрыл глаза и с наслаждением потянулся. Затёкшие члены благодарно вздохнули. Я по-прежнему полулежал, прислонившись к стене – спиной, ощутимая нагрузка на позвоночник!

- Семь часов утра, — послышался женский голос. – Пора завтрака.

Я неловко повернул голову к окну – там находилась портье, она стояла вполоборота ко мне и рассматривала улицу в прибор.

- Эля… — выдавил я. Не имея возможности осмотреть себя в столь неудобном положении – я быстренько себя ощупал и понял, что одет. Это немного успокоило. Я рывком сел на кровати, пружины нежно скрипнули.

- Доброе утро, отец Борис, — продолжила девушка. Мне показалось, что она улыбается, хотя по профилю определить эмоцию было трудно. Эльвира повернулась ко мне, глядя на меня в прибор. После убрала его, подмигнула:

- Я принесла вам супчик, как и обещала.

- Ааа… эм… — языком овладел столбняк. Человек со сна гораздо менее умеет выражать свои мысли, нежели в любом другом состоянии.

- Я стучала! – сказала Эля. – А когда вы не открыли – то толкнула дверь на всякий случай. Она оказалась не заперта. Я и вошла.

Поскольку я не сводил с неё суматошного взора – портье добавила:

- Я неправильно поступила, да?.. – голос дрогнул.

- Где вы взяли прибор, что у вас в руке!? – спросил я, обнажая причины своей тревоги.

- Ч-что?.. – Эля недоумённо глянула на прибор. – Лежал рядом с вашей кроватью, на полу.

- И что вы сейчас увидели!? – мне вдруг захотелось заорать, но я сдержался.

Взгляд Эльвиры отразил тревогу, она… явно хотела вымолвить что-то участливое, но… сдержалась. Пожала плечиком:

- Что можно увидеть в подзорную трубу?.. Улицу. Дома. Людей…

Я поднялся, молча и требовательно протянул руку. Девушка с опаской сделала шажок и подала прибор. Я цепко схватил трубу и прижал её к груди. Портье явно не знала, то ли плакать от моей одержимости, то ли смеяться – вид растерянного священника всегда немного комичен.

- Неужто мне всё приснилось!? – пробормотал я. Я глянул на стол, приметил там остатки вчерашнего ужина и понял, что… Бог позаботился о том, дабы наблюдать грехи мог один я. Для всех других данная вещь была обычным оптическим прибором, — таким образом, прибор – это что-то вроде шкатулки с двойным дном. Я захотел засмеяться, но лишь улыбнулся. С довольным выражением лица глянул на портье.

- Я забыл вчера запереть дверь, — сообщил я безмятежно.

Эльвира списала моё недавнее странное поведение на послесонное состояние и тоже повеселела.

- Вы кушайте, — она сдвинулась к столу, сдернула с него белую салфетку. Под тканью оказалась тарелочка, испускающая ароматный пар. – А я пошла отсыпаться после суточного дежурства. До вечера! Думаю, что дорогу найдете…

Девушка ушла к выходу.

- Какую дорогу?.. – машинально удивился я.

Портье тотчас же возвернулась к столу, взяла с него листок бумаги (лежал рядом с тарелкой), развернула, поднесла под мой нос на расставленных пальцах:

- Видите? Это адрес моей квартиры, очень подробный, с подъездом и этажом. Улица Марксистская, здесь 20 минут ходу.

Моим глазам предстали несколько отпечатанных фраз. А также схема от руки.

- Вижу, — согласился я. – Но зачем…

- Хочу расспросить вас о вашей курсовой! — объяснила девушка просто. – Часиков в шесть буду ждать. Приготовлю знатную курицу.

Она вновь отошла к выходу, не забыв аккуратно положить адрес назад – на стол.

- Постойте, Эля! – вскинулся я нетерпеливо.

- Да! – девушка остановилась. Медленно повернулась. Спросила удивлённо: — Позвольте узнать причины вашего отказа. Может, я вам не нравлюсь?..

Вероятно последняя фраза мне лишь послышалась. В глазах портье лишь недоумение и нет ни тени «женской обиды».

Сестра моего однокурсника не похожа на честную давалку и поэтому моему целомудрию вряд ли что угрожает. А поесть домашних пирожков не есть грех.

- Я не отказываюсь, — изнутри у меня изошел смущенный кашель. – Я только… хочу попросить постную пищу. Кхм… Я в добровольном посту, и скоромного не кушаю.

- Даа, — теперь недоумевала девушка. – Ну… хорошо… То есть… Конечно, я придумаю аналог курицы!.. Есть ещё вопросы?..

Я немного подумал и решительно кивнул:

- Да, есть один вопрос. Но он… интимный.

- Я не замужем, — кокетливо сморщила личико Эльвира.

«Это видно», — улыбнулся я про себя, а вслух вымолвил:

- Я всего лишь хочу узнать адрес общественной бани. Желательно поблизости от гостиницы. Хочу омыть тело перед визитом к патриарху.

- Ну уж нет! – категорически заявила Эльвира. Она погрозила мне пальчиком. – Даже не думайте! Хотите подцепить «грибок» или что похуже?.. Помоетесь у меня!

- Нет! – вскрикнул я в испуге прежде, чем успел подвергнуть ситуацию анализу.

- Да! – торжественно изрекла портье. Она упёрла ручки в бока, наклонилась надо мной и молвила задушевно:

- Вы будете мыться один! В ванной есть крепкий шпингалет, на который вы закроетесь! Полотенце дам прежде.

7. Благочестие

Я сидел за столом и пытался кушать тёплый супчик с лапшой. Как только портье ушла — моё сознание атаковала целая армия мыслей из категории «Добро и зло»! Или «Любовь и ненависть», — так точней, наверняка. Я помешивал ложкой в простывающем бульоне и думал, думал, думал… Прибор греха лежал рядом, не давая моим мыслям соскальзывать с благочестивой колеи, рядом с ним покоилась Библия, так, на всякий случай.

Случай на Ваганьковском кладбище вытолкнул на поверхность моей памяти высказывание одного русского святителя: «Превыше земного закона есть справедливость, а выше справедливости может быть только милосердие». Надругательство над мёртвыми заставило меня продолжить фразу. От себя я добавлял: «Да, милосердие – это высшая ценность в мире, но есть люди, которые его недостойны. Они заслуживают именно справедливого суда, к тому же без судей. Око за око, как говорили древние!».

Я в сердцах чуть не плюнул в супчик… поскорее отодвинул его от себя, от греха. Во мне проснулся командир взвода военной разведки, лет 20-ти от роду, умеющий восстанавливать подлинную справедливость. Огнём и мечом, и только так!.. Однако мне уже не 20 лет и я давно не машу кулаками, а верю в слова Христа «Любите ближних». А чем более человек тебе неприятен – тем и твоя любовь ценнее. Никакой пользы нам от того, что любим любящих нас. Любовь к нелюбимым есть любовь к Христу. Сын Божий всепрощающ. Мне до него ещё как-то далековато…

Я вскочил и сделал по номеру задумчивый круг. Беспрерывно теребя бороду.

Кажется, я начал понимать, зачем Господь оставил мне прибор греха. Он желает испытать мою веру. Выдержу ли я духовно, просматривая страшные пороки? Не заполонят ли меня ненависть и отвращение?.. Почти невозможно приказать сердцу любить, когда тебя переполняют ужас и неприятие! Христос всё же смог. Распятый, он просил Отца простить своих мучителей. И мне надо повторить сей подвиг с поправкой на то, что физических жертв от меня не требуется.

Я сел и взял в руки Библию. Помедлил, приводя дух в нейтральное состояние, — Святую книгу нужно открывать как минимум не с грязными помыслами.

- Так, запомним, — размыслил я вслух. — Бог дал мне крест и я пронесу его, как в своё время он нёс свой.

Ближайшие полчаса мой скромный гостиничный номер наполняли библейские стихи, звучащие в идеальной тишине особенно торжественно:

- Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие небесное.

- Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

- Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

- Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

- Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

- Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

- Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены Сынами Божиими. {2}

8. Баня для священника

Через некоторое время я спустился в холл. У стойки портье меня встретила пухленькая бабца лет 30, объективно безобразная. И речь не о чертах лица или фигуре, а об эмоциональной составляющей её человеческой сущности.

Глаза излучали лютую неприязнь. У меня возникло чувство, что она ненавидела весь мир в силу непонятно каких причин.

- Слушаю вас, господин поп, — немедленно показала свою суть портье.

Я смолчал и она продолжила ехидно:

- Итак, чего желает ваше преосвященство?.. – бабца встала и прямо-таки рявкнула: — Короче, чего надо?

Было бессмысленно с ней спорить. Ярая богохульница… Зло — это лишь низшая ступень добра. Что-то вроде персонального плинтуса, и эта девушка сейчас как раз под ним. И не вылезет, пока сама не захочет… Но обиду мне удалось прогнать:

- Я хочу спросить, где находится ближайшая баня.

- Попы моются? – удивилась портье. – Даже не знала…

А чего я ожидал?.. Странно, что такую работницу держит на такой должности начальство отеля. Всё ж «совок» канул в Лету, и твой клиент – это твои деньги…

- Несчастное дитя, — произнес я тихонечко, отходя.

- Сукин сын! – практически крикнула портье. И выставила мне вслед средний палец руки, иначе говоря «Fuck». Я не видел сей жест, но был уверен, что он имеет место быть.

***

Да, я решил прийти вечерком к Эле, но помыться намеревался всё же в общественной бане. За полчаса я обошел целиком Таганку. Никто из двух десятков человек – к кому я обратился, не подсказал адрес бани. Более того, меня однообразно игнорировали. Кто-то не отвечал, кто-то буркал нечто невнятное, а… одна женщина просто шарахнулась! В отчаянии я заприметил милицейскую машину, наклонился к открытой фортке и спросил на предмет бани. Жирный страж порядка показал мне молчаливый кулак.

Быть может это всё Господь подстроил? Выступает в роли сводника?.. Богу, конечно, видней… Совсем рядом я заприметил большой парк, и ступил под его своды. Парк оказался шикарным, с множеством деревьев и скамеек под их тенью. Сейчас нужно разыскать укромное местечко и продолжить наблюдательный процесс.

Один в свободное время веселится, другой строгает доски, третий пишет или рисует, пятый посещает танцпол, а восьмой – учит английский язык… Я до вчерашнего дня насыщался духовно — читал и анализировал святые книги. И отныне… часть времени придётся уделять созерцанию сцен насилия и убийств.

Сидя на скамейке в углу парка – я достал из полиэтиленового пакета прибор, взялся поудобней.

Я сейчас нахожусь в Москве, и прибор показывает московские грехи. Когда приеду домой, вероятно, прибор покажет и грехи Ориенибаума. Да! Теперь я понимаю замысел Господа до конца! Ведь видя жителей моего городка в Стене греховности, я могу не просто наблюдать за ними, но и воздействовать на их поступки. Кроме того… я теперь имею возможность помогать милиции в раскрытии преступлений…

- Спасибо, Господи, что дал возможность спасать заблуждающихся! – сказал я твёрдо и поднёс прибор к правому глазу. Движение пальцами по кольцу. Щелчок. И я… увидел людоеда!

ЛЮДОЕД

На стене улыбался президент.

Людоед являлся невзрачным мужичонкой, наголо бритым. Лет тридцати. Он имел оттопыренные уши и толстые губы. Сидел против следователя Бузеева, на руках наручники – застегнутые спереди, на лице — ухмылка.

- Ну-с, Залихватский, как же ты дошел до такой жизни? – вдумчиво спрашивал Бузеев. Следователь был обычным следователем – мужик 45-ти лет, с интеллигентным лицом и побритыми ладошками.

- Какая разница? – равнодушно усмехнулся людоед вместо ответа. В целом, он сидел очень даже свободно, будто не в кабинете прокуратуры, а на лавочке возле дома. В идиллию мешали поверить только наручники.

- Оставим философию, — легко согласился Бузеев. — Ответь по существу: зачем ел мясо?

- Вам не понять, — защерился людоед.

- Слушай сюда, Залихватский, — задушевно шепнул следователь. — Если ты будешь заявлять отговорки типа «вам не понять» или «какая разница», то ты получишь пожизненную крытку. «Чёрный лебедь», — видел по телеку?..

Людоед убрал ухмылку и с неким удивлением глянул на Бузеева.

- Я расстараюсь, ну очень расстараюсь и найду для суда железные доказательства. Понимаешь?.. – следователь вгляделся в задержанного. Тот слегка кивнул, в глазах плавало беспокойство волка, увидевшего флажки.

- Но если ты честно ответишь на мои вопросы, то… это отразится в материалах дела, и ты, возможно… Возможно, но получишь двадцать лет строгого режима, — Бузеев перегнулся через стол к людоеду и закончил почти весело:

- Знаешь, Залихватский… В данном кабинете за 21 год работы я видел разных. Были наркоманы, алкоголики, пара маньяков. И хотя я не являюсь ни тем, ни другим, ни третьим, я всех понимал. Работа такая. – Он вытащил сигарету из пачки, лежащей на столе, прикурил себе, а пачку протянул. — Угощайся.

- Не курю, — швыркнул носом людоед. – Дайте мне лучше полстакана водки?

- Могу предложить крепкого чаю, но после допроса, — флегматично заявил Бузеев. — Идет?

Залихватский немного подумал и эмоционально произнес:

- Пообещайте вытянуть меня на срок! Я не хочу сидеть пожизненно! А может… — во взоре мелькнуло подозрение, — вы говорите про срок специально, чтобы я раскололся? И ваши слова ничего не значат? Тогда я ничего не скажу.

- Сделаю всё, что в моих силах, — пообещал советник юстиции. – Спроси у любого в камере – слово я держу.

- Ну… хорошо, — решился людоед. — Что вас интересует?

- Зачем ты ел мясо?

- Вкусное очень. Вообще, первый раз я убил безо всякой мысли о еде, — интимно шепнул Залихватский, оглянувшись на дверь. — Бухали с приятелем, возникла ссора. Не помню, из-за чего, я был готов… Приятель меня ударил. Я схватил топор и дал ему по башке. Потом лег спать. Просыпаюсь утром – гляжу, труп на полу. Очень испугался тюрьмы… Оттащил трупик в ванную и разрубил на части.

- Когда это было? – следователь затушил окурок, придвинул протокол.

- Ровно три года назад, — без раздумий ответил людоед. — Как раз на Рождество.

- То есть в ночь с шестого на седьмое января?

- Ага.

- Фамилия приятеля?

- Забубённый. Игорь. Отчества не знаю.

- А дальше?

- Разделать-то я труп разделал, — с небольшими паузами рассказывал Залихватский, вспоминая. — А выносить из дома боялся. Светло, утро, мало ли… А меня мутило с похмелья. От свежерубленного мяса шёл такой аромат… И… решил попробывать. Чем останки достанутся бродячим животным, так лучше я их сам оприходую. Забубённому уж всё равно, кто будет им питаться.

Людоед замолчал, по лицу плавала блаженная улыбка человека, вспоминающего нечто для себя приятное. Бузеев цепко отслеживал реакции «подопечного» и чуть морщился.

- Потом я взял кухонный нож, наточил на плитке, — в тоне зазвучало бахвальство. — Срезал с ляжки большой кусман и съел сырым, с солью и без хлеба!

- И как? – с интересом спросил следователь.

Залихватский показал большой палец в жесте «Супер»:

- Шикарно! Сырое мясо вкуснее, чем жареное или вареное. Позже я готовил мясо по-разному, но бросил. Всё не то. Попробуйте сырое, не пожалеете…

Следователь не смог сдержать гримасу отвращения.

- Куда девал кости? — спросил он, склоняясь над протоколом.

- Выкинул в мусорный бак в двух километрах от дома, — людоед ностальгическая улыбнулся. — Четырём сотням людишек могилкой стал мусорный бак.

Залихватский увидел, что его слова записывают, и вдохновенно заговорил. Его «понесло»:

- Я кушал Забубённого, пил спирт, и тут… ко мне постучалась… бомжиха-побирушка. Я впустил её в квартиру, мы выпили… А после перерезал ей горло. Освежевал, разрубил, мясо в холодильник.

- Съел?

- Частично. Тут как раз кончился спирт. А без водярки я не могу… я ж алкоголик. Тогда я перекрутил мясо бомжихи, взял фарш и продал его рыночным торговцам-мясникам за полцены, — людоед мило улыбался. – После догнал, что продажа человечинки – выгодное занятие. Устроил бизнес. Заманивал бомжей к себе в квартиру, поил и убивал. Быть может… и вы ели моё мясо, — осклабился Залихватский. — Вы ведь ходите на рынок за мясом? Я на разных продавал…

Бузеев перестал писать, а людоед ухмыльнулся прямо ему в лицо:

- Знаете, гражданин следователь, я многих перепробовал. Среди бомжей попадались бывшие учителя, инженеры, врачи, и даже один бывший начальник… Вот только следователей не было, — меж толстых губ убийцы высунулся язык – большой, с белым налётом.

Бузеев непроизвольно откинулся на спинку кресла – подальше от стула задержанного, вставил в рот новую сигарету. Прикурить не успел. Открылась без стука дверь, и на пороге нарисовались двое крепких парней: короткие стрижки, грубые лица, кожаные куртки.

Залихватский остро глянул через плечо, лицо искривила усмешка.

- Какого хрена уголовный розыск врывается ко мне? – удивился Бузеев. – Рамсы попутали, да?..

Оперативники замялись на пороге.

- Да, тут… — один достал бумагу.

- Короче! – второй вырвал бумагу и уверенно подошел к следователю: — Это не терпит отлагательств. – Положил бумагу на стол.

Напарник встрепенулся и тоже подошел. Теперь оперативники стояли по бокам следователя. Тот взял бумагу, повертел в руках. Лист был совсем чистым.

- Что за?..

Иголка шприца воткнулась Бузееву в плечо. Тот дёрнулся.

- Тихо! – советнику юстиции зажали рот.

В Бузеевское плечо истек кубик прозрачной жидкости. Затем шприц был упакован назад — в оперский карман. Следователь обмяк. Оперативники быстренько прибрали бумагу и сделали по реверансику:

- Кушать подано, Залихватский!

Во взгляде людоеда брезжила надежда, он даже привстал со своего стула:

- Кто вы?

- Благотворители, — усмехнулись оперативники. — Мы знаем, какой бурдой кормят в СИЗО. И решили попотчевать тебя свежачком.

- Хорошо, — согласился людоед. – Вы благотворители. Только я-то при чём?..

Милиционеры переглянулись.

- Видишь ли, Залихватский, твой следователь отпускает на свободу вполне себе богатых козлов, — объяснил один. — После того, как их долго и упорно ловят опера. А шантрапу вроде тебя загоняет в камеры. Нам данный расклад совсем не по душе.

- От тебя никакой опасности порядочным гражданам, — развил мысль другой. — Хавал бы и дальше грязных бомжей. Они всё равно не люди. А тут… тюрьма и кандалы, ай-яй-яй…

- Короче! Жри этого ублюдка, — один показал на тело следователя. – Чтоб ему, суке, и после смерти не было покоя!

- Изуродуй его хорошенько, — поддержал второй. — А за нами не заржавеет. Выведем из прокуратуры, и гуляй.

Залихватский немножко подумал и заявил без затей:

- Складно трепете. Но… вполне, что вы сводите свои счёты со следователем. Ща я его съем, а вы меня застрелите. И повесите убийство на меня.

Оперативники вновь переглянулись – людоед чётко переглядку отследил и нахмурился.

- У нас нет пистолетов, — милиционеры распахнули курточки, погладили себя по бокам. – Видишь?..

Людоед… наклонил голову в знак согласия:

- Вижу.

- Ты умный сукин сын! – подмигнули розыскники. — Не зря тебя вычисляли целых три года.

- Ладно, — людоед вытянул руки. – Снимите наручники.

- Не, не снимем, — извинительным тоном вымолвил один. — Вдруг ты, почуяв запах крови, на нас кинешься? Мы ж не знаем, как там у маньяков… в их голове.

- Снимем наручники за оградой прокуратуры, — дополнил второй. – Зуб даём!

Казалось, людоед ничуть не расстроился. Он сделал шаг к трупу:

- Правильно! Маньяков нужно бояться…

- Скажи, ты, правда, съел четыреста человек? – посторонились розыскники.

- Съел и продал четыреста людишек, — поправил Залихватский. Он широко облизнулся. Осклабился: — Оставить вам по кусочку?

Людоед взял труп за волосы… приподнял голову и – рыча — вцепился в левый глаз. Послышался звук рвущейся плоти и чавкающие звуки.

Оперативники стыдливо опустили глаза, беспрестанно морщась. Обед происходил всего-то в паре метров от них.

Залихватский — обернулся к свидетелям обеда. Морда была в каплях крови. Сказал, жуя:

- Вкуснотища!

В тот момент, когда он повернулся назад – к трупу – щёлкнули два затвора и грохнули четыре выстрела. Людоед покачнулся… хотел глянуть на оперативников, но не смог – жизненные силы ушли и маньяк упал на пол. Пули засели глубоко в спине.

Милиционеры деловито убрали пистолеты туда – откуда их и достали, а именно – за пояса сзади. Сплюнули с облегчением. В кабинете было тихо.

- Точно яд не обнаружат? — спросил один, чтобы нарушить гнетущую паузу.

- Лепила дал 102 процента. Яд растворяется в крови и его невозможно отличить от кровяных телец. Решат, что Бузеев умер от болевого шока, что неизбежен, когда… тебя кушают живьём.

Откуда-то извне стало доноситься хлопанье дверей, неясные возгласы, кто-то что-то крикнул… И вот – дверь кабинета вновь отворилась. Сюда вошла полноватая дама в костюме с погонами, на которых желтели шесть звезд, за ней — двое в камуфляже и с автоматами (ОМОН), а также человек в белом халате и с чемоданчиком.

- Что? Здесь? Произошло? – спросила женщина, с прищуром глядя на оперативников. И те рассказали:

- Мы зашли к следователю за поручением. Видим, кто-то рычит и его терзает.

- На звук двери убийца обернулся… И мы узнали людоеда Залихватского. Вы бы видели его рожу, товарищ прокурор!

Оперативники расступились, открыв глазам пришедших два трупа. Прокурор сделала несколько шажков к покойникам, но… тут же вернулась. Неожиданно покачнулась. Человеком в белом халате и с чемоданчиком трепетно взял женщину за руку:

- Светлана Петровна!..

- У Бузеева нет верхней губы и века… — ответила женщина без эмоций. Потом повернулась к милиционерам: — Вы правильно сделали, что открыли огонь на поражение!

Она разухабисто прошлась по кабинету. Сказала властно:

- Сейчас мы проводим вскрытие и оперативно-розыскные действия. Эксперт на месте, надо вызвать анатома… – Прокурор недоуменно огляделась:

- Где, интересно, носит конвойного, что доставил Залихватского из СИЗО? Он должен сидеть здесь. Опасный преступник…

- Хорошо, что уже поздний вечер и в прокуратуре никого нет, — обронил человек с чемоданчиком.

Омоновцы недвижно возвышались у двери, поглаживая автоматы. Лица были бесстрастны.

- Одно радует, — грустно усмехнулась прокурор, — что дела нет. Всё ясно. Убийца мёртв, благодаря оперативникам уголовного розыска. Они сработали чётко и слаженно. Правда, бумаг придется пописать, но… это уже другой момент.

Розыскники приосанились, самодовольство явно проступили на лицах – по всей видимости на какой-то такой подобный разговор они и рассчитывали.

- Демонтаж камеры! – вдруг сказал человек в белом халате.

- Что? – удивились присутствующие.

- Надо демонтировать видеокамеру, — объяснил эксперт. – Вон, видите, у портрета президента – чёрный кругляш? Это и есть объектив скрытой камеры. Я лично вмонтировал.

Оперативники насторожились.

- Запись допроса скрытой камерой незаконна, — машинально сказала прокурор.

- Бузеев попросил не для суда, а для себя. Покойный писал книгу о маньяках, собирал материал. Вот и решил заснять допрос, чтобы потом ничего не упустить.

- Ой-ой, здорово! — размыслила женщина и впервые слабо, но улыбнулась. – Запись является вещественным доказательством преступления и, следовательно, из противозаконного деяния превращается в улику!

- Несомненно, — поддержал эксперт.

- С помощью записи мы установим, что явилось причиной агрессии Залихватского! – взбудоражено излагала прокурор. – Да и операм писать меньше на предмет применения оружия… Камера зафиксировала, что оружие оправдано. Так-так-так!

Розыскники окончательно приуныли.

Омоновцы всё гладили свои автоматы с бесстрастными лицами.

9. Против лома нет приёма

…Темные шторки на окне сами собой сомкнулись и я с облегчением отнял прибор от глаза. Поморгал этим глазом, приучая его к дневному свету. Впрочем, солнце явственно катилось на запад, наступал вечер. Я уж привык к тому, что наблюдаемые мною грехи занимали в реальном времени 10-15 минут, а по факту проходило несколько часов.

Ни неприятия, ни сожаления я ныне не испытал. Мной овладело равнодушие. Если несчастная семья вызывала жалость, а грабители-подонки ненависть в чистом виде, то… данные сволочи не всколыхнули во мне эмоций. Никаких! Может я жалел покойников, однако не настолько, чтобы осуждать их убийц. И наоборот…

- Этот крест оказался тяжелее, чем я предполагал, — выдавил я из себя реноме. Зашуршал пакетом, кладя туда прибор. Пора было идти в гости.

- Что, святой отец, Бог поднимает голову в нашей стране? – услышал я рядом мужской голос.

Я огляделся. Рядом, на лавочке, сидел мужичонка неопределенного возраста, маленькой телесной конституции, в драном пиджаке и рваной кепке. Заросший густой щетиной (не путать с бородой), несвежий, немытый… Типичный бомж.

- Или это временно? – усмехнулся «попутчик».

- Думаю, что власти одумались, — ответил я, чуть помедлив.

- Семьдесят советских лет думали, — отозвался мужик. — Приличный срок, а? Три поколения.

Мужичонка выглядел вполне трезвым и поэтому цели затеянного разговора для меня были не ясны. Пьяному-то охота поболтать, а пьяному бомжу тем паче… Но бомж, глаголящий о Боге просто так – это нонсенс!.. А может это и не бомж вовсе?.. Тогда кто?..

- Для Господа времени не существует. Для него тысяча лет, как один день, — осторожно сказал я. – Семьдесят лет для Бога – цветы во поле…

- Любое дитя, как тесто. Из него можно вылепить и пасхальный кулич, и фигурку вождя, — гнул мужик. – Мне на иконах рисовали Ленина, а моим детям рисуют Иисуса Христа. А детям детей вполне будут рисовать Путина…

- Люди во все времена жили по Божьему промыслу, — ответил я с небольшой паузой. – И будут жить. Иногда сложно прийти к Богу, иногда – нет, согласен… Только истинные врата одни. Вы… кто вы?

- Нельзя одной рукой пить святую воду, а другой поднимать стакан с водкой – изобретением Сатаны, — выдал с усмешкой мужик. — Человек как редкая сволочь – именно так и делает. Днём носит по улицам портреты Сталина или Ельцина, а вечером тайно, чтоб никто не видел, бежит в церковь поклониться настоящим иконам.

Мужик достал из кармана пачку папирос и закурил. Потом придвинулся ко мне, поманил меня пальцем:

- Иди-ка сюда.

В безропотно подставленное мною ухо мужик сказал:

- Ибо благодатию мы спасены через веру.{3} Ты, я, они… Так вот, священник! – он встал, сказал умиротворённо: — Меня зовут Даня. Но моё имя известно лишь паре приятелей с Марксисткой улицы, с коими мы вместе живем в подвальчике. Моя прошлая жизнь – до бомжатника, не интересна ни хрена, а будущего у меня нет. Купи мне пивка, а, священник?..

***

Даня показал короткий путь к нужному мне дому на Марксистской. Как оказалось, это было по соседству с домом, где находился его подвальчик. Интересная картина: идут рядком рослый здоровяк в рясе, с пакетиком в руке и маленький человек с испитым лицом, с бутылкой пива и котлетой (ещё из столовой комплексных обедов).

В пустынных дворах нам встретился милицейский патруль из трёх человек.

- Привет, бродяги! – сказал их жирный командир. Как две капли похожий на того стража, что 4 часа назад показал мне молчаливый кулак. – Какого хера вы тут шляетесь?

- Бес попутал… — процедил Даня, поводя испуганными глазами. Жирдяй вырвал у него бутылку пива, отбросил брезгливо. Даня сожалеюще крякнул, суетливо запихал в рот остатки мяса, и… повернувшись – тупо и просто убежал. Рысцой! Никто за ним не погнался.

- Так! – сказал командир и двое его подручных тотчас же схватили меня под руки.

- Ну-ка! – жирдяй потянул к себе пакет, но я держал крепко.

- Нельзя трогать то, что здесь лежит! – страстно произнес я.

- Дай бомжаре, Витя, — попросили подручные.

Тогда… этот милицейский боров стукнул меня по носу. Головой! Боров был высоким и сильным, наверняка тоже из бывших десантников. Я дёрнулся в дюжих руках, и почувствовал как пакет у меня вырвали. Из носа закапали красные капли, падая на бороду и рясу. Во мне всколыхнулось вполне себе зло! Я напряг, было, руки, дабы вырваться из ублюдочных лап и дать скоротечной рукопашный бой в условиях незнакомой местности. Но меня… оставили моральные силы. Физика бушевала, а дух затвердил о предначертанности происходящих событий. В ключе появления и исчезновения бомжа – это было логичным. Да и только что я наблюдал смертоубийственный грех из жизни милиции… что тоже укладывалось в логическую цепочку пока непонятной мне ситуации.

Жирный страж достал прибор из пакета. Командир и его помощники в восхищении присвистнули. Наверняка они оценили раритет, а я в их глазах был лишь грязным бомжем, что где-то спёр сей предмет.

- Неплохо! – не выдержал один их сержантиков, что меня держал.

Командир поразмышлял парочку секунд, наконец, кивнул патрульным – те с готовностью меня отпустили. Развернули и дали пинка.

- Чеши отсюда! – кратко произнес жирдяй. Он был уверен — бомж без просьб убежит от стопроцентного тюремного срока за кражу антиквариата. Радуясь милицейской алчности в лице отдельно взятых представителей! Только… я развернулся и… попросил:

- Отдайте прибор.

- Ч-что?! – изумился жирдяй.

Я понял, что ситуацию исчерпал и молча пошел прочь. Одной рукой зажимая нос, — ряса была основательно измазана кровью. Правда на темном фоне её было почти не видно. Чрезвычайно любопытны пути у Господа! То он дарит прибор, то отнимает. А может… это вовсе не Его подстава, а лишь случайность?.. Опять же, драться с милицией, какая бы она ни была – себе дороже, по-любому! За ними Система, которую через 10 лет назовут Вертикалью… Против лома нет приёма.

Я уже почти вышел из двора, и вдруг… встал посреди дороги. Не сводя глаз с асфальта. Прямо передо мной лежал лом. Явно новенький, игриво блестящий и подмигивающий мне, — в самом центре столицы. Лом больше походил на Знак, нежели бомж и стражи порядка вместе взятые.

- Придётся, пожалуй, вернуться… — пробормотал я.

***

Дальнейшее было делом несложной и привычной для меня техники. Взмахнув ломом — я оживил в себе все те навыки борьбы, кои не применял уже несколько лет. С хрустом ломаемой кости жирдяй рухнул на колени, схватился за повреждённый локоть:

- Ну ты, мля… – заревел он, морщась от боли. – Руку сломал!

Подручные не стали испытывать судьбу и свои автоматики не применили. И к рациям не кинулись. А покорно легли мордами в асфальт. Я забрал прибор греха, сковал бандитов в форме – наручниками, и ушел. Правда, перепутал направления и ноги меня понесли в совсем другую сторону от дома Эли. Понял я ошибку спустя десять минут, выйдя из дворов на какую-то проезжую улицу, поблизости. Я хотел поймать машинку, дабы умотать с улицы до того, как объявят план «Перехват бомжа в рясе и с окровавленным носом », но тут передо мной остановилась белая потрепанная иномарка.

- Садись! – попросил полнолицый, румяный шофёр, с небольшой ухоженной бородой, в красной рубахе.

10. Ангел

Через восемь минут мы приехали во двор серой многоэтажки. Улица Марксистская, д. №1. Машинка остановилась у второго подъезда. Едва это случилось – я произнес нетерпеливо:

- Я весь внимание!

- Довёз бы вас до квартиры, но, к сожалению, а может, к счастью, автомобили в подъездах не могут передвигаться. – Румяный водитель залихватски подмигнул.

- Да я не о том! – взбрыкнул я. — Вы ведь наверняка хотели мне что-то сообщить.

- Гм. Нет, как будто, — бородач озадаченно почесал темя.

- Ну как же, — не согласился я. — Когда Господь вас послал ко мне, Он наверняка просил передать что-то на словах.

- Я похож на посланника Господа? – искренне засмеялся водитель.

- Стопроцентно! – в моем тоне сквозила убежденность. — Я уже разбираюсь в таких вещах. Сначала вы приняли облик бомжа! А потом дали лом!

Румяный бородач лишь недоумённо крякнул.

- Потом вы остановили автомобиль. Позвали меня в салон, развернулись в противоположную сторону от той, куда ехали. Провезли и помогли отыскать нужный дом. При том, что всё сделали бескорыстно и не задали ни одного вопроса. Кто же вы после этого, если не ангел во плоти?

- М-да, — усмехнулся шофёр. – В некотором роде, может я и Божий посланник…

- Я был прав! – обрадовался я. — Итак…

- Отец Борис, я не знаю ни о каком бомже и прочем… А объяснение моего личного поступка — тривиально, — объяснил румяный бородач. – Просто я тоже священник. Иеромонах.{4} Мы — служители Господа, должны помогать друг другу в это непростое для Церкви вре….

- А откуда вы знаете моё имя? – взалкал я, не дослушав.

- Вы ж мне сказали своё имя, как только сели! – поразился водитель.

Осознанная тобою ошибка – перестает быть ошибкой. Это не стопроцентно, а это абсолютно.

- Хм… действительно… Простите, обознался, — повинился я.

- Ничего, — успокоил иеромонах. – Это хорошо, что вам видятся ангелы. Значит, есть тому причины.

- Да-да!.. Позвольте узнать ваше имя, коли вы уж знаете моё.

- Андрей.

- И где вы служите? – спросил я просто, чтобы поддержать знакомство. Однако иеромонах помялся и ответил очень уж неохотно:

- У меня нет своего прихода… Служу я в Москве и… не хотел бы раскрывать место службы.

- Нет, всё-таки вы ангел, — заявил я недоверчиво. – А под иеромонаха работаете. Не пойму только, зачем?

Иеромонах поколебался, пристально глянул на меня и… протянул кусочек картона:

- Я вижу, что вы из настоящих служителей, отец Борис. Не знаю, что с вами случилось, только вы – настоящий, что бы ни случилось, — он покивал и глянул на часы. – Мне пора.

Ангелы не раздают визитки. И не ездят на иномарках. Я взял бумажный кусочек доверия и вылез из авто с неловкой улыбкой:

- Спасибо, отец Андрей!

- Будет трудно – звоните, — ободрил румяный бородач и дал по газам. Машинка развернулась, бибикнула «До свидания» и покатила прочь. Тогда я рассмотрел визитку. И обнаружил, что… в жизни нет случайностей, а есть закономерности, принимаемые нами за случайности.

***

- Меня зовут отец Андрей. Я иеромонах, секретарь патриарха…

- Очень приятно, отец Андрей! – воскликнул я несколько робко.

- Мне тоже приятно… — с паузой ответила трубка. — Я могу записать вас к патриарху на послезавтра.

- Хорошо, — смиренно констатировал я.

- Тогда до четверга. 12 часов. До свидания…

11. О душе человеческой

Эля удивилась моему внешнему виду, но смолчала. Радушно проводила в ванную комнату и нежно погладила ручкой здоровенный шпингалет:

- Располагайтесь, — и с паузой добавила: — Отдайте мне свою рясу.

***

Люди делятся на две категории. Одни не выдерживают испытания злом, и рано или поздно сами делаются частью неправедной паутины, по которой бегает паук – дьявол. Других зло закаляет и они, наоборот, становятся ещё чище.

Так размышляя, я отмокал в ванной, полной воды с пенкой. Извне доносились неясные звуки – Эля явно хлопотала по кухне.

Дьявол ловит нас на мелочах, в том числе и на тяге к подражанию. К примеру, малолетка, услышав, как взрослые дяди выражаются матом, начинает повторять их слова. Сначала механически, не понимая смысла. Затем уже сознательно, считая, что это признак зрелости. Да, что там ребенок… Когда те самые дяди, насмотревшись фильмов о крутых парнях — желают быть такими же. А стоит человеку один раз войти во грех, — далее развитие греховности в сердце подобно снежной лавине. Если, конечно, нет веры.

Мне стало грустно. Вот ты здоров. Потом… вдруг что-то заболело, не с того ни с чего. Это тело. Также бывает и с душой. С душой священника тем паче.

Люди разные. Кто-то курит, но это его единственный грех. А кто-то не останавливается на табаке и… согрешив единожды, уже не в силах остановиться. И бывает, что проходит путь с невинного непонятного матерного слова в пятилетнем возрасте — до убийства через двадцать лет.

Вообще, природа человека, на мой взгляд, не менее загадочна, чем божественная. Года два назад я вывел парадоксальное суждение: человеческая душа может сконцентрировать в себе больше зла, чем сам дьявол. Ведь, по сути, дьявол… он только сеет сомнения в душе. Поддастся человек сомнению или нет – его личное дело, и никакой бес тут ни при делах. Библейская Ева поддалась, тем самым открыв ящик Пандоры для всего человечества…

Предо мной прошли три истории из чьей-то жизни и все были убийственны, в прямом смысле. В первом случае причиной явился гнев, второй раз – зависть, а последнее убийство случилось из-за подлости. Вполне, что это список смертных грехов, и вполне, что просмотр будет продолжаться до тех пор, пока я не зафиксирую все. Католическая традиция выводит их семь, но… их может быть и 8, и 25, и 125… Богу видней…

- Тоже вариант, — пробормотал я.

12. Два диалога

Причиной разговора стал перстенек с маленькими сверкающими камешками. На среднем пальце радушной хозяйки.

- Не бриллианты красят девушку. Вот уж воистину…

- Но делают жизнь прекраснее…

- Красота порождает красоту.

- Мне кажется не всегда, всё зависит от душевной красоты…

- Зависит, Эля. Но не всё.

- Возможно.

Мы сидели на уютной кухоньке портье и вкушали не очень вкусную, но вкусно приготовленную постную пищу. Диалог возник сам по себе – неожиданно, и также вдруг… оборвался.

За окном смеркалось. Горел яркий светильник. Моя ряса сохла на балконе – после чуткой стирки, а моё тело облегал халат толстяка Виталия – моего бывшего однокурсника и брата Эли. Мы молчали, сидя друг против друга – в полуметре.

- Скажите, отец Бориска…

- Да, Эля?..

- Вы… давали обет безбрачия?

- Нет…

- Тогда… Можно, я стану вашей матушкой?

Эля глянула призывно, опустила нежную ручку – на мои пальцы:

- Попадьёй!

13. С небес на землю — автостопом

Глава, записанная со слов Эли

Ровно в семь часов утра в моей квартире на Марксистской улице раздался наглый и уверенный дверной звонок. Сразу же ещё один… и ещё. Я проснулась и встать не захотела. Тогда… звонок затрезвонил так часто и бесцеремонно, что… я быстренько вскочила и приготовив для посетителя ругательную тираду – прошла по коридору и открыла входную дверь.

На пороге меня ждал мальчишка лет десяти – светловолосый и зеленоглазый. В форме почтальона и с почтовой сумкой на ремне.

- Тебе чего… мальчик? – хлопнула я глазками. Я ожидала дурака из ЖЭК, случайного алкаша, перепутавшего дверь, курьера с работы, в конце концов!.. Но… не вырядившегося юнца.

- Почта Советского Союза! – бойко ответил мальчишка.

- Что за хреновина! – я не стала разыгрывать из себя благочестивую дуру, и назвала вещи своими именами. – Какая, к дьяволу, почта?..

- Ты что, ледя, не проснулась? – встревожился пацан. — Та самая почта, которая доставляет письма, журналы и пенсии!

Оказалось, что малолетний клоун грамматически правильно выговаривает слова. Например, слово «что» — так и произносил — «что».

- Будем считать, что розыгрыш удался, — покивала я грозно.

Почтальон порылся в сумке и подал запечатанный конверт.

- Вот. Заказное!

И поскольку я не реагировала, а если реагировала – то совсем не так, как хотел гость – то он добавил нервно:

- Эй, ледя, отпусти-ка дверную ручку и возьми письмо! Ты не одна вообще-то… мне ещё сегодня в Уганду лететь. Автостопом, между прочим…

Я все-таки взяла письмо. Тут же нахальный юнец сунул мне ведомость и ручку:

- Распишись в получении.

Я насмешливо глянула на клоуна, не замечая его руки:

- Скажи-ка мне, кто именно тебя – маленького актера, нанял? И… зачем?..

- Блин, я что – похож на актера?.. – взбрыкнул вестник.

- Абсолютно! – заверила я.

- Это ещё почему? – удивился гонец.

- Не знаю как в Уганде, но в России почтальонами работают люди, достигшие как минимум 18-ти лет, — зевнула я. Когда рассказываешь очевидные вещи – всегда почему-то тянет спать.

- В какой-такой России?.. – открыл вестник недоумённый рот. – России нет, а есть Советский Союз. А?..

- Бэ! – усмехнулась я.

Мимо прошел милиционер – сосед с верхнего этажа. Радушно мне кивнул:

- Доброе утро, — и удалился.

Гонец погладил грустным взглядом российский шеврон на кителе, и пробормотал неохотно:

- Говорила мне Баба Яга, учи историю…

Он смущенно помял фуражку на голове и выдал:

- Признаю свой конфуз. Но… это не важно. Тебе надо расписаться в получении и передать письмо парню, что дрыхает в гостевой комнате.

Вестник вновь протянул ведомость и ручку. Тыкнул пальцем в бумагу.

Однако! Похоже, я тут совсем ни при делах! Очень интересно! Я тотчас же расписалась, где и было испрошено.

- Пока, ледя! – мальчишка подмигнул мне довольный. – Будешь у нас в деревне, захаживай. Ты симпотная!..

Он поправил сумку и заспешил вниз по лестнице.

Я закрыла дверь и обернулась. Моим глазам предстал отец Бориска – в семейных трусах и растерянный.

- Вы отдали прибор греха ему? – спросил священник без предисловий, кивнув на выход. – Как они выглядят – ангелы? Расскажите?..

14. Письмо Господа

Здорово, Борис. Объясняю. Последние десять лет за Московией присматривал один из моих сыновей по имени «дьявол». Это его вотчина. Я не влезал, дабы не давить, пусть мальчик привыкает к самостоятельности.

Однажды – за всего один день, я получил на него столько жалоб, сколько не получал за все годы. В день 17 августа 1998 года от Рождества Христова.{5} Тогда мне и пришлось вникнуть в русскую жизнь. И я понял, что теряю Московию. Я лишил дьявола власти и Сам занялся разбором тех дров, что мой сынок и наломал. Я уже почти всё сделал и тут… повстречался с тобой. А незадолго до сего – потерял апокриф. Прибор греха – иначе говоря. Встреча с тобой и потеря апокрифа – это две разные Случайности в одном и том же месте, никак друг с другом не связанные. Так получилось.

Не так просто разыскать человека в златоглавом городе, — даже для Меня. И вот пока я вёл твой розыск – ты увидел кой-какие грехи. Но. Я осознал в тебе честного и правильного священника – я всегда горжусь такими людьми, благо их не так уж и много. Мне понравились твои мысли и устремления, во время просмотров. И Я… хочу лично с тобой пообщаться. Жди меня в гости и приготовь кофе с сахарком. Бог.

П. С. Баба, у которой ты ночевал – хорошая баба.

15. Встреча с прошлым

Было 7 мая 2000 года.{6} Этот день стал началом новой Эпохи в России. К патриарху мне попасть не удалось. Точней, и не желалось… Ведь мне пришло известие, что… наш мэр внезапно сбежал за границу, боясь ареста, и все мои проблемы таким образом были решены. Однако проблемы меня уже и не касались. Как только я приехал домой – то был вызван к благочинному для… поздравлений! Оказывается, церковное начальство возвело меня в ранг протоирея и дало приход в храме Мартина Исповедника, в Москве – в самом центре города! А возвернувшись в Москву – я узнал, что… этот храм – тот самый, что я наблюдал из окна гостиницы. Сама же гостиница… её престарелый владелец вдруг собрался и уехал куда-то (говорили в монастырь), а отель завещал… Эле! Как наиболее подающей надежды работнице, к которой он испытывал отцовские чувства. То есть произошла череда чудес, всю полноту коих смогли оценить только я и бывшая портье. Через месяц мы обвенчались, а потом… у нас родился сын. Эля вела гостиницу, а я служил в храме. Жизнь текла тихо-мирно и по абсолютной благодати.

Как только я напечатал на компьютере слово «благодати» — в кабинет вбежал Ярослав.

- Папа, я хочу мяса! – заявил малец, заглядывая мне в глаза.

- Потерпи, сынок. Пасха через четыре дня, — попросил я с улыбкой.

- Но я хочу раньше!..

- Ярослав, не лезь к папе. Он работает, — в кабинете появилась моя жена Эля. С полным подносом в руке.

- Уже заканчиваю, — ответил я. — Литературный агент прислал электронное письмо. Завтра приедет, заберёт готовый вариант рукописи. Наконец-то придумал название – «Апокриф».

- Хорошее название, — покивала Эля. – Апокриф – греческое слово, в переводе означает «тайный».

- Люди сочтут историю вымыслом. Но книге более подходит жанр – мемуары.

Ярослав понял, что мясо не будет раньше, чем сказано, и разочарованно удалился.

- Ладно, пока… Вечером мы с Ванькой придём на службу.

Эля ловко составила с разноса – передо мной, — блюдце с мёдом, тарелку с сухариками, большую кружку чая. Промурлыкала:

- Твоему труду прочат статус бестселлера. Значит… много денег заработаем.

Она зашла сзади, обняла меня за шею. Я прижался к её руке бородой и ответил мягко:

- Эля, я сел за книгу не ради заработка… Я желаю донести знание о том, что Бог всеведущ и наблюдает за нами. За любым человеком, как бы высоко он не поднялся!

- Не вижу между нами противоречий, — усмехнулась Эля.

- Я хочу, дабы человек, вбирающий чтиво, — очищался посредством грязи! – выдал я страстно.

- Знаю, ты у меня самый умный и правильный, — Эля поцеловала мою щеку, и выпрямилась. — Только, Бориска, людям наплевать на глубину. Им главное подать грязь, и чем её больше – тем лучше!

- Если хотя бы один человек поймает благодать после чтения – то значит автор трудился не зря, — я мечтательно улыбнулся.

- Растлится после чтения гораздо больше, чем один, — произнесла матушка. – И вот это точно. Работай, дорогой…

Она ушла.

- Любой добрый поступок можно извратить во зло, — сказал я ей вслед. — И наоборот.

Я потянулся. Попил чаю и пожевал сухариков с мёдом. Потом встал и через окно полюбовался на пятиглавую церковь. Храм Мартина Исповедника.

Господь, действительно, не вникал в дела Московии как минимум 10 лет. Для понимания этого не нужно даже Его признания. То, что сотворил дьявол в 1990-е гг., не поддаётся разуму. Повальная нищета на фоне кучки жиреющих олигархов и их приспешников; дикий, бесконтрольный бандитизм; финансовые пирамиды, падение нравов…

Я воочию убедился, что пути Господни неисповедимы. Бог не желал проверять мою веру, внимать моим молитвам и составлять вместе со мной список смертных грехов… Ничего такого. Он просто-напросто апокриф потерял!

Я вернулся к столу с компьютером и склонился над клавиатурой. Быстренько соорудил подзаголовок: Послесловие. Немного подумал и начертал первую строчку:

«К дому на пригорке подлетело синее легковое Авто с московскими номерами!».

Я уловил боковым зрением, что кто-то вошел в кабинет. Этот «кто-то» оказался мужчиной высокого роста, проницательными очами, изящным жёстким ртом и гладко выбритым подбородком. Во рту тлела трубка.

- Меня зовут Бог, — сказал он с усмешкою. – И я приехал на беседу. Надеюсь, ты припас кофе с сахарком?.. Разговор будет долгим.

Послесловие

К дому на пригорке подлетело синее легковое Авто с московскими номерами! Из-за руля прямо-таки выпрыгнул Бог. Оставив дверку открытой, а мотор включенным – он легко проскочил двор и крыльцо… Вбежал в библиотеку, натужно кряхтя – отодвинул пустой стеллаж… Распахнул тюремную дверцу! На тюремной лавке лежал детский скелет, — белый как первый снег, и неподвижный. Лицо было повернуто к окошечку под потолком. Лишь слабенькое подрагивание плеч выдавало в нём принадлежность к живому человеку.

- Сын, — негромко позвал Бог от порога.

Скелет чуть пошевелился, поворачивая истомленное чело к выходу.

- Сын, — повторил Бог. – Нельзя… без дьявола — никак! Так сказал человек с чистым сердцем…

На лице сына дрогнул мускул, затем второй… Он заворочался на лавке, приподнимаясь.

Бог крикнул, да так, что задрожали стены:

- Езжай в Москву, дьявол! Так будет лучше… Наверняка. – Он кивнул и ушел прочь.

Сын сел на лавке, опираясь об неё слабыми руками. Неуклюже… встал. И, пошатываясь, направился к выходу.

2005, 2013

II. Кареглазка

Основано на реальных событиях, произошедших с реальными людьми.

Эпиграф:

Была Тьма, и вдруг стал Свет. По воле Божьей, без сомнения… (с)

***

Домашний кинотеатр показывал мультик. Не умильную историю из бытия кошечек/слонят/львят/утят. Персонажами здесь являлись мужчина и женщина – в костюмах библейской парочки, а их история произрастала из животной похоти.

Женщина широко раздвинула бёдра, подставив партнеру Глубокую Сладострастную Щель.

- Ах! – тоненько постанывала Катя.

Мужчина яростно вдвигал в партнершу Двадцать Сантиметров до упора.

- Рррр! – с тембральной хрипотцой повизгивала Катя.

Она сидела на паркетном коврике и – с помощью звуковой программы «AA» — рожала голоса для неодушевленных героев «Рисованной Порнографии». Дело случилось в «Гостиной комнате с микрофоном».

***

Катя. Кареглазка с длинными стройными ножками. Представляла из себя красивую интеллигентку, с которой — между поцелуями — можно обсудить творческое наследие Фридриха Ницше.

Как часто в нашей жизни мы слышим это мягкое, обтекаемое и неприятное «Но»!

«Но» лишило Катю восхищенных мужских взглядов, приятных прикосновений и обсуждения наследия классика философии. Кареглазка не могла ходить, а могла лишь ползать. Лодыжки были скручены «дьявольской восьмеркой», вследствие редкой болезни!

 - Такая патология выпадает одному на миллион, — объяснил профессор. -  Советская наука пока не знает, откуда берётся патология и… как её лечить.

Мама Кати выслушала мнение светила, лежа после родов в VIP-палате лучшего родильного дома страны.

- Вам лучше сдать малышку в интернат, -  как бы между прочим добавил врач. — Спокойней жить будет.

Наталья Николаевна  занимала должность первого секретаря в окружном горкоме. Префект по-современному. По роду деятельности ей приходилось много кричать,  зачастую нецензурно, на толстокожих партийных членов. Поэтому она привычными словами сказала доктору всё, что думает: о нём самом, о его роддоме и о его бабушке с чёртовым дедушкой!

Ненаглядную дочку мама забрала домой – в шикарную трехкомнатную квартиру в центре города: рядом с метро и автобусной остановкой.

***

Великая и могучая КПСС почила в бозе, единовременно туда же ушла мама. Папа был известен только Господу и Наталье Николаевне, братьями и сёстрами Катю не обзавели, бабка с дедом отдались ГУЛАГу. Кареглазка осталась одна. Совсем.

В связи с рождением ущербной демократии, в стране произошла «Эпоха 1990-х годов»: перестали платить государственные субсидии, криминал объявил гражданам войну, Семибоярщина плела интриги, цепляясь за трон с полумертвым самодержцем…

До кареглазки никому не было никакого дела. Кроме тёти Даши – добрейшей души самогонщицы из второго подъезда. Тётка не дала пропасть ребенку: приносила еду, платила за квадратные метры, покупала белье и одежду. И приватизировала Катину квартиру. Сделка не принесла ушлой самогонщице желаемых выгод, так как покойнице квартира ни к чему, а «превращение тёти Даши в труп» случилось аккурат в день подписания договора у нотариуса.

 - Апоплексический удар, — равнодушно сказала толстая, дебелая врачиха.

***

Когда Кате исполнилось пятнадцать лет, то жизнь в Криминальной России стала налаживаться. Престол занял Герой – начали платить пенсии и зарплаты, по тюрьмам распихали жульё и убийц, а экономический потенциал страны вырос. Коридоры власти заполонили преступники – из числа тех, кого не застрелили в 1990-е. Мадагаскар целиком выкупили московские олигархи – вместе с местными тараканами и шлюхами, а Лондон сделался сибирской столицей.

Кареглазке было скучно то, что и как происходило описанное выше. У неё оказались умные мозги, а сосед-алкоголик работал библиотекарем. Он исправно поставлял нашей героине клиенток и требуемые книжки, а девчушка с их помощью зарабатывала: писала контрольные работы по истории, психологии, эстетике и литературе. Нерадивые студентки, вместо университетских курсов, повышали минет-квалификацию – за себя и за Катю, а их выручалочка всё более самообразовывалась, плача в подушку некоторыми лунными ночами.

***

Житейские проблемы Кати с недавних пор решала фееричная Ася – девочка с зелёными глазами и без возможности говорить. Когда-то Асю похитили боевики Дасаева, саму превратили в рабыню, а её язык отрезали. Дасаев вскоре подавился мышьяком, его банду зачистил спецназ ФСБ, и Ася вернулась домой, к пьющему аки адская белочка — дядьке, который и работал библиотекарем.

Знакомство произошло так. Ясным апрельским днем Катя расположилась у окна своей квартиры, с целью высмотреть знакомое лицо с просьбой сходить за хлебом. Но вмешалась Случайность — вместо знакомого лица кареглазка увидела незнакомое – лицо Аси. Спустя секунду нарисовался Symbiosis и нагло толкнул девушек друг к другу. Через минуту Катя и Ася  стали подружками, а по истечении часа – любовницами.

***

Однажды Кате повезло и сразу по-крупному! Журналисты, в непрестанных поисках сенсаций, узнали о кареглазке с «дьявольской восьмеркой» на лодыжках, мигом примчались и сделали сюжет. В эфир сюжет в итоге не вышел: руководство канала посчитало, что на порядочную сенсацию репортаж не тянет.

Тем не менее, за эксклюзивный репортаж Катя успела получить гонорар – домашний кинотеатр со звуковой программой «АА».

Продюсер съёмок, говоривший по-русски с американским акцентом, помог установить и настроить машину. Катя напоила мецената пуншем. А мистер Билли Смит, залихватски подмигивая и гылясь, рассказал десятку комиксов пошлого содержания. Кареглазка млела от внимания заморского самца, и бессчётно рассыпала по кухне колокольчики беззаботного смеха.

На другой день Билли пришёл вновь.

Катя проводила его в «Гостиную комнату без микрофона». Смит отказался от пунша, опустился на высокий пуфик, без предисловий достал диск и попросил его вставить в дисковод.

- Что там, Билл?

- This is porno, — кратко выразился янки.

Кареглазку проняло и она покраснела. Билли закурил и чётко сказал по-русски:

- Кэтти, я предлагаю тебе работу — дубляж порномультфильмов.

Затрепыхало сердце.

- Один час экранного времени – тысяча долларов.

Катя признала, что ей все нравится, а сердце замерло, предвкушая.

- Oll Right! — усмехнулся янки. – Я приду завтра, принесу микрофон и паркетный коврик.

Смит поднялся с высокого пуфика и пошел к выходу, кареглазка поползла его провожать.

На пороге Билли задержался, опустился на корточки, положил руку на плечо Кати и интимно шепнул:

- Детка, у тебя редкий тембр голоса, такой встречается у одной на миллион!

- У меня редкий паралич ног, который встречается у одной на миллион.

Две констатации не противоречили друг другу, и всего лишь констатировали.

- Я сделаю тебя порноактрисой! Тебя никто не будет знать the face, но все будут знать твой чудный голос. Ты… ведь ты хочешь этого?

- Хочу.

- Мы с тобой разбогатеем, детка. Goodbye, — Билли поцеловал Катю в губы, поднялся и быстро вышел.

***

В какой-то момент жизни кареглазка услышала мелодичный глас:

- Ты Катенька?

Вопрос изошёл от священника в сиреневой скуфье.

- Я… — такой глас кареглазка ждала всю жизнь, но все как-то была не судьба.

- Я — отец Михаил, протоиерей церкви Святой Троицы. Это за углом. Я хочу тебе помочь, — священник ободряюще смотрел ласковыми глазами.

Михаила одарили растерянной улыбкой и с честью посадили на высокий пуфик в «Гостиной комнате с микрофоном». Там святой отец проникновенно сказал:

- Господу все по силам, кроме человеческой души!

Катя с надеждой взалкала. Унеслась душа в рай! Проповедь Михаила пестрела библейскими стихами и была окутана Высокопарным Пафосом.

- Иметь себя – это скучно! – авторитетно подытожил священник. И Катя стала прихожанкой церкви Святой Троицы. Михаил назначил себя её исповедником.

***

Ночи с Асей не прошли просто так — Катя «на отлично» справилась с тест-дубляжом! Билли Смит одобрительно пыхнул сигаретой и работа закипела!

Ася – на правах верной подруги – получила возможность увидеть кареглазку за микрофоном. Зрелище её так возбудило, что Катя была тотчас же повалена на паркетный коврик и сексуально обработана целиком. После этого случая Ася получила строгий запрет на своё присутствие во время озвучания.

«Бизнес и любовь – Понятия несовместимые!» — мыслила кареглазка.

***

- Искренность — та материя, что занесена Господом в «Красную Книгу Дивных Редкостей», — как-то раз поделился с Катей священник.

Тогда кареглазка рассказала батюшке о том, как она зарабатывает деньги.

Михаил отметил, что злато от греха и сие плохо. Однако оно тратится на доброе дело – а именно на храм Святой Троицы, поэтому Бог не против порнобизнеса.

- А связь с Асей? Мы любим друг друга, — стыдливо призналась Катя.

- Каждая взаимная любовь – это лотерейный билет с выигрышем. Он 1:100. Искомую лотерею проводит Бог, — без раздумий объяснил святой отец. – Замечу, что свой выигрыш ты заслужила.

Поистине, Михаил обладал «Великим даром убеждения». Катя полностью признала его правоту.

***

Батюшка всегда твердил, что уговорит Господа вернуть своей прихожанке полноценные ноги. Уговоры не помогали, но священник не отчаивался.

- Блажен тот, кто дошел до конца. И благословен тот, кто не свернул с пути, — учил Михаил. – Ты верь, Катенька! Денно и нощно. Тогда ты излечишься!

Кареглазка верила, только излечиться не получалось.

Лживым апрельским утром Катя прочитала интервью со своим исповедником. И уразумела, что Михаил имеет привычку уговаривать не только Господа, но и простых смертных. Поп плакался об убогой Божьей овечке с параличом ног, и призывал граждан дать денежку — кто сколько может. На дорогую заморскую операцию калеке! Именем Христа! Всем начхать на несчастное сладкоголосое дитя! Всем! Кроме Святой Церкви в лице Михаила, который за свой счет не только кормит и поит инвалидку, а и хочет её излечить современными медицинскими средствами! И вот треба денежку.

Искренним апрельским вечером состоялась последняя встреча Михаила и его прихожанки.

- Катенька, все не так! – страстно заявил пастырь. – Мои слова переиначили журналисты! Ты мне веришь!?

- Эх, — грустно сказала кареглазка. – Крысы вызывают во мне непреодолимый ужас.

С Церковью было покончено.

Билли отнёсся к этому равнодушно, как – впрочем — равнодушно он отнёсся и к тому, что кареглазка водилась с русским священником. Ему было наплевать на всё, что касается Кэтти — за исключением того, что касается Кэтти и его бизнеса.

Ася никогда не верила в Бога и не понимала – для чего верит Катя. Обрадовалась.

***

…Женщина широко раздвинула бёдра, подставив партнеру Глубокую Сладострастную Щель.

- Ах! – тоненько постанывала Катя.

Мужчина яростно вдвигал в партнершу Двадцать Сантиметров до упора.

- Рррр! – с тембральной хрипотцой повизгивала Катя.

Прозвучал дверной звонок.

- Ой! Билл пришёл! – кареглазка отложила наушники и поползла открывать дверь.

Но на пороге ждали  шесть верзил. Катю молча запнули назад — в «Гостиную комнату с микрофоном».

- Эх! — грустно сказала Катя.

Тут же кулак разодрал ей скулу, и нелюди основательно изнасиловали кареглазку, по ходу роняя:

- Где денежки, калечная тварь?

Катю вырвало, но великовозрастные балбесы не прекратили своего гнусного безобразия.

А потом к кареглазке все-таки заглянул мистер Смит.

Практичный янки не стал вступать в никчемный диалог, а достал боевой револьвер и отстрелил одному из засранцев его вздыбленный недостаток. Крик чувака распространился по девятиэтажному дому со скоростью звука.

- Fuckin you, — холодно процедил мистер Билл, поводя стволом. – Убирайтесь, ублюдки!

Ублюдки подхватили попавшего под раздачу приятеля, и убрались. Билли отнёс Катю на постель и вызвал личного врача. В полицию не обращались.

***

Полиция явилась сама.

Вальяжный дознаватель сообщил, что органам известно всё: и об оральном изнасиловании, и об отстреленных яйцах.

- Пиши заяву, Екатерина! – праведно громыхнул дознаватель. – Не упуская ни малейшего… С самого начала: как и когда познакомилась с Билли Смитом, сколько он передал тебе денег за время вашего знакомства, и за что!

- А Билл зачем?.. – удивилась кареглазка.

- Затем, что тебя хотели грабануть! И для того, чтобы налётчиков найти – следствию крайне важно знать предпосылки преступления! Детали, Катерина! – вещал полицейский. – Я найду этих козлов и утоплю их в их же испражнениях! Ты детали опиши!

В сем Пафосе кареглазка услышала знакомый голос. Или в голосе услышался знакомый Пафос? Детали были именно таковы – излишни.

- Эх, — грустно сказала Катя. — Быть умным – иногда возмутительно.

- Что? – не вкурил полицейский.

- Мистер Билл Смит – это мой друг, — объяснила Катя.

- А я тебя посажу, тварь! – осознал дознаватель. – И в тюряге твое изнасилование покажется тебе доброй сказкой.

- Вы дерзайте, сказочник, — ободрила Катя. – И уходите.

Капитан ушёл, унеся с собой свое осознание.

Американец успокоил, что у него в полиции всё схвачено и откуда нарисовался дознаватель — непонятно. Скорее всего — это фанат, желающий пострадать за Правду. И Билли ему страдания устроит с помощью знакомых русских копов.

Катя отметила, что полицейский на фанатика не похож, а похож на типа, который просто так не отстанет — несмотря на отсутствие в нём фанатичности.

- Я всё решу к нашей пользе, — резюмировал Билли.

***

Мистер Смит развернул бизнес: наряду с мультфильмами занялся «Живой Порнографией». Катя стала стонать и за  настоящих актеров, она уже получала $1.200 за один час экранного времени.

На случай очередного налёта Билли дал кареглазке маленький револьвер.

***

Предательским апрельским днем к Кате ввалилась группа ОМОНа во главе с дознавателем. Группа перетряхнула квартиру: забрала DVD-диски, домашний кинотеатр и микрофон. Паркетный коврик не тронули.

На Крыльях Отчаяния прилетела Ася. Она часто плакала, много жестикулировала и сбивчиво писала на бумаге.

- Билли арестовали! Почему я в ТАКОЙ печали?! Дак мы с ним спим! И не просто спим, а ещё и трахаемся!.. Да-да-да! Я беременна от Билли, а тебя я больше не люблю!..

Так сказала бы Ася, если б могла говорить.

- Отец Михаил! Причина всего — он! Жадный поп сначала устроил над тобой насилие, а после прислал к тебе полицию в лице своего родного брата!

Говорить Ася не могла, но кареглазка поняла всё без слов.

- Билли?! Всё знает, всё! У него есть кореш-полковник, который собирал компромат на грёбанных братьев! Но Билли опередили и в эту минуту ему паяют срок!

***

Катя была в шоке: предательство от Аси явилось Откровением. От Михаила девушка ждала что угодно: ещё со времени интервью, и поэтому не удивилась.

Кареглазка ушла в Трёхдневную Тоску.

А на четвёртое утро в дверь её квартиры позвонил человек: лет 32-33-х, в белом спортивном костюме. Брюнет, нескладная фигура, невероятной синевы глаза под пушистыми ресницами.

Человек вежливо улыбнулся и с достоинством молвил, глядя прямо перед собой:

- Доброе утро.

- Если вы считаете утро добрым – это ваша проблема! – зло буркнула Катя. – Говорите быстро, что от меня надо, и валите прочь!

Человек опустил глаза и… увидел кареглазку. Она сидела у порога и источала хмурость.

Гость явно озадачился, немного поколебался и… вдруг присел на корточки перед порогом. Мягко улыбнулся:

- Нет настроения? – он заглянул в карие глаза.

Катя отшатнулась, быстро прихлопнула дверь, крутанула замок  — закрываясь от человека на двойной оборот ключа. Отжимаясь на руках, направилась – было – назад, в Тоску.

- Кареглазка! – яростно окликнул человек, открывая дверь, как будто замка нет и не было. – Я лишь хочу узнать, как пройти в квартиру номер 107?

- Что за чёрт!? — обернулась Катя. — Вы… типа фокусник, да?

- Я — психотерапевт, — с улыбкой молвил человек. – Мне сообщили, что в квартире номер 107 есть во мне Потребность. А я плохо ориентируюсь в конструкциях многоэтажных домов.

- Я вас застрелю при любом движении в мою сторону! – Катя достала маленький револьвер из лифчика. — Идите, психотерапевт, к своему психу! Нужная вам квартира выше на этаж.

- Спасибо. Я… пожалуй, ещё зайду, — гость исчез из поля видимости.

- Психотерапевт, мать вашу так! – пробормотала кареглазка. — Вам надо банки грабить, а не души лечить!

Вновь закрывать дверь на замок Катя не сподобилась.

***

Днём кареглазка думала о том, как жить дальше: без подлой Аси и без привычной работы. Так ничего и не придумала.

***

Вечером из застенка позвонил Билли. В своей манере – без предисловий — заявил, что он в глубоком русском говне! И быть ему в тюряге лет десять, по минимуму! Если… не случится… Чудо! И поганые братья не сдохнут в одночасье!

В «Гостиной комнате без микрофона» появился дядька Аси, с авоськой книжек в усталых руках. Недопил: такое случалось часто и воспринималось Катей, как Данность.

- Bill, just to minute! – попросила Катя. {7} Она отложила мобильный телефон, достала заранее приготовленную сотку.

На этот раз алкоголика сотка не интересовала, он пришёл поделиться новостями.

- Только что! С…сгорела церковь Святой Троицы. До-оттла!.. А-ха-ха, – возбуждённо заревел библиотекарь. – Три трупа! В пепелище! Там нашли три трупа… Три!

Асин дядька стал загибать нетрезвые пальцы:

- Раз – это настоятель! Ещё раз – это, ик! Брат настоятеля! Родной! Хэээ! Михеич — последний труп! Там! Так-то!

Работник культуры пошатнулся и упал на паркет, ползком отправился восвояси.

Катя сообщила боссу, что Чудо имело место быть только что! Здрав буде Бог! И на днях честный джентльмен выйдет на свободу!

Билли искренне обрадовался, по-английски вознёс хвалу американским Небесам, пообещал продолжить бизнес и дал отбой.

В глазах кареглазки мелькнули сожаление о Прошлом и ожидание Будущего.

Входную дверь она тщательно закрыла на два оборота ключа и навесила цепочку.

***

Щёлкнули дверные замки, вошла Одухотворенная Ася. Отирая закопчённый лоб, она знаками дала понять, что Чудо – дело её рук и сообразительности. Мол, любимый Билли почти свободен, а бессовестные родственные сволочи получили по заслугам!

- Молодец, Ася! — поощрила кареглазка. – Благодаря тебе люди будут слышать снова и снова мой редкий тембр голоса!

Ася лишь самодовольно усмехнулась. Катя достала из лифчика маленький револьвер. Взвела курок. Ася глупо, «по-коровьи», заморгала. Кареглазка надавила на спуск и мозги Аси брызнули на паркетный коврик.

- Билл скоро выйдет из тюрьмы, и мы с ним займёмся бизнесом! — убежденно заметила Катя. – А ты… Ты предала нашу с тобой Любовь! Во имя чего?.. Неужели ты не поняла, что мистер Билл Смит никого не любил, не любит и не полюбит. Для него важен только Его бизнес и Я, поскольку Я буду до седых волос приносить Ему прибыль!

Ася валялась в луже крови, зелёные глаза отражали недоумение. Похоже, она умерла — так и не поняв до конца, что умирает. Рука лежала на чуть вздутом животе.

За окном висела равнодушная темнота.

***

Ночью Катя нечаянно проснулась и рядом увидела человека. Он сидел в кресле и при мутном свете луны листал книжку.

- Что ты читаешь? – со странным спокойствием спросила кареглазка.

- Пушкина, — неспешно ответил мягкий голос.

- Что именно?

- Не мысля гордый свет забавить,

Вниманья дружбы возлюбя,

Хотел бы я тебе представить

Залог достойнее тебя!

- Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты, -

…с восторгом подхватила Катя.

Дальше Они читали стихи вместе.

Человек перестал смотреть в книгу. Карие глаза Кати наполнились блаженством. Настал тот «Момент умиротворения души», который бывает иногда у каждого разумного существа. В такой момент думаешь только о возвышенном и ничто не важно, кроме того, о чём думаешь!

- Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты;
Но так и быть – рукой пристрастной,
Прими собранье пёстрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессониц, лёгких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений,
И сердца горестных замет!

- «Евгений Онегин», — вздохнула Катя, стирая слезинку. – Пролог к поэме.

- Александр Сергеевич умел писать гениальные стихи, — поддержал человек дрогнувшим голосом.

Помолчали недолго.

- Ты вылечил психа из сто седьмой квартиры? –  с интересом спросила кареглазка.

- Он не псих, а несчастный заблудший человек, — поправил утренний гость. – Я помог ему обрести себя.

- Ты говоришь, как отец Михаил, — заметила Катя, щурясь в попытке разглядеть человека в тусклом лунном свете. – Он пользовался моими деньгами и мною.

- Его убила Ася, вместе с милицейским братом.

- Да, я знаю… Ты такой же, как он? Или психотерапевты с криминальными способностями не грабят инвалидов?

- Почему Ты решила, что у меня криминальные способности?

- Ключи от моей квартиры имею я сама, и имела покойница Ася. И всё. Но ты сидишь в моём кресле и читаешь Пушкина. И я уверена, что входная дверь заперта, дверные замки целы и окна закрыты изнутри.

- Тебя это тревожит, Ты меня боишься?

- Меня не надо лечить, психотерапевт, — горько сказала кареглазка. – Оставь свои вопросы для пациентов. Знаешь… когда… когда я сейчас увидела тебя, то почему-то подумала, что это именно ты, хотя… я не могу разглядеть твоё лицо в полумраке… Но я его хорошо помню, у тебя очень красивые глаза… — Катя пристально вгляделась в тёплый полумрак. – Дивно красивые. У тебя, наверно, нет отбоя от поклонниц?

- У меня много поклонниц. Только сейчас меня интересуешь только Ты.

- Хочешь со мной переспать? Если так, то можешь лечь рядом, и мы переспим. У меня никогда не было мужчины, я спала с Асей, но всегда хотела попробовать, каково это – секс с мужчиной!

- У Тебя будет мужчина, и Ты родишь ему здоровых детей, — небрежно обронил человек.

- Билл? – в раздумье произнесла кареглазка.

- Мистер Билли Смит никого не любил, не любит и не полюбит. А Ты полюбишь. И станешь любимой. — Он встал с кресла и протяжно зевнул. – Мне пора идти.

- Прощай, психотерапевт, — искренне улыбнулась Катя. – Ты хороший психотерапевт. Мы поговорили лишь пару минут, а я будто заново родилась. Родилась здоровой! Как будто нет паралича ног и мне не требуются невероятные усилия, чтобы самой забраться на унитаз! Как будто я не перезрелая девственница, мечтающая о горячей, плотской любви! Как будто не пережила я ложь отца Михаила!.. Как будто Ася и её ребёнок живы, а Билл… Джентльмен, которому доллары заменили чувства! Он зайдёт завтра и скажет: «Кэтти, я принёс чудный мультик. Только ты его сможешь правильно озвучить. Там удивительно прекрасный, весёлый и добрый медвежонок»!.. И как будто я не просиживала целые дни на подоконнике, с печалью глядя на солнце, асфальтовую ленту дороги и резвящихся в песочнице детей!

Голос Кати дрожал от волнения, набирал силу! Она широко открытыми глазами смотрела «в пустоту», поспешно говорила и поспешно вытирала скатывавшиеся по щекам слезинки: смеялась и плакала одновременно!

- Я пришёл для того, чтобы Ты поверила, — мягко молвил человек. – Нет ничего сильнее веры! Нет ничего, кроме веры! Прощай, кареглазка, — он растворился во мраке, за порогом спальни.

- Постой, психотерапевт! – Катя простерла ожидающие руки. – Когда мы снова  увидимся с тобой?!

Вопрос проглотила томная тишина.

***

Ленивое утреннее солнце наполнило спальню благодатным светом.

Катя открыла глаза, наслажденчески потянулась, послав бездумную улыбку в потолок. Откинула одеяло, привычно подтянулась на руках и бросила обнаженное тело рядом с кроватью. Коленки с гулким стуком коснулись паркета.

- Ай! – вскрикнула кареглазка. – Что случилось?

- Боль… — впервые за долгие годы.

- Кто здесь? – недоуменно оглянулась Катя и вдруг поняла, что говорит сама с собой. И смотрит на свои длинные стройные ноги: «дьявольская восьмерка» с лодыжек исчезла.

***

В «Гостиной комнате с микрофоном», спиной к дверному проёму, глубоко в кресле, сидел человек. Кате сверху была видна его черноволосая макушка.

Кареглазка, не очень уверенно ступая, подошла. Оказалось, что макушка мужская и брюнет листает книгу.

- Читаешь Пушкина, психотерапевт? – понимающе улыбнулась Катя.

Человек обернулся, и кареглазка увидела лицо Билла.

- Хэлло, детка, — подмигнул мистер Смит. – Ты не против, что я сижу в твоём кресле? – Он встал. – Ты оставила входную дверь the open.

- Где Ася? – подозрительно спросила Катя.

- What? – нахмурился Билли.

- Ну, Ася! Та, с которой ты втайне от меня спал, и которая ждёт от тебя ребёнка.

- Я не понимаю тебя, Кэтти… — чуть раздраженно отозвался Билл и достал диск. — Я принёс чудный мультик. Только ты его сможешь правильно озвучить. Там удивительно прекрасный, весёлый и добрый медвежонок! – Янки залихватски подмигнул.

Кареглазка машинально взглянула на домашний кинотеатр со звуковой программой «АА». Немного подумала:

- ОК, Билл. Ты подожди полчаса. Мне надо сходить в одно место, а потом я озвучу мультик. Это за углом. – Катя оправила сарафан и тихо вышла.

- Куда ты, детка!? – успела она услышать голос Смита.

***

За углом раскинулся небольшой пустырь в форме корабля. Судя по дымящимся головёшкам — намедни он не был пустырём, а был зданием. Или строением.

Среди тлеющих обломков понуро гуляла косматая, длиннобородая личность мужеского пола, со светлыми очами.

- Скажите, кто вы? – с трепетом спросила Катя, приблизившись.

На пустыре пахло ладаном и пряностями. Личность глубоко выдохнула, а потом вдохнула, рассеянно осмотрела кареглазку.

- Я – Михеич, — звучно ответил мужик. — Сторож церкви Святой Троицы. То исть, бывший сторож. От церкви остался тока пепел… — он повел кругом смурной рукою.

- Храм сгорел в результате поджога! Да? – Катя зябко поёжилась.

- Проводка старая, — рассудительно изрек Михеич. — Глаголил я отцу Михаилу, Царствие ему Небесное, — сторож осенил себя широким крестом. – Менять надо провода, не послушал меня покойник. Сгорел вместе с храмом… и с братом. Видно, судьба им такая, Господь мудрее нас…

***

Катя подошла к своему дому, когда из подъезда выпорхнула Ася. Следом приятный мужчина вывез коляску для грудных детей. Коляска хныкала.

Ася озабоченно поджала губы:

- У Владика режутся зубки. Надо купить обезболивающий сироп.

- Здравствуйте, — вежливо поздоровалась парочка с кареглазкой, чинно шествуя мимо.

Катя оглянулась вслед: молодая семья излучала гармонию, медленно удаляясь.

Из подъезда выбежал встревоженный Билл.

- Детка! Мне кажется – ты заболела! – Смит подтолкнул кареглазку к дому.

- Что с тобой, Билл? — снисходительно молвила Катя. -  Беспокоишься о Своём бизнесе, которому Я приношу прибыль, не так ли?

- Я не понимаю, — американец наморщил лоб. — Это то, что называется загадочной русской душой!?..

- Билл, ты не напрягайся, — нежданно рассмеялась Катя. – Ты хороший, просто ты купец! — Она чмокнула Смита в щёку и потянула его за собой – в подъезд.

- Странные русские, — проворчал Билл по-английски, подчиняясь движению кареглазки.

***

- Разрешите присесть? Все столики заняты, а я не хочу кушать стоя. Простите за назойливость… Я – Сергей.

- Я буду рада, если вы присядете рядом со мной, Серёжа.

- Правда? – сомневался парнишка, топчась на веранде летнего кафе.

- Правда, — убежденно подтвердила Катя. — Ведь я должна полюбить и стать любимой. И родить здоровых детей. Я верю!

2 сентября 2014 г.

III. Капелька дождя

…Дождь лил как из ведра. Холодный осенний дождь в десять часов вечера десятого октября. Работающие на полную катушку дворники с трудом справлялись с тёмными потоками воды, безжалостно хлеставшими по лобовому стеклу моего джипа. Огни вечернего города плели за окнами разноцветные кружева, скользили мутными бликами по забрызганным зеркалам заднего вида и плясали рваными пятнами по бегущему навстречу асфальту. Мне некуда было спешить, но в тот момент я был настолько взволнован, что давил на педаль газа намного сильнее, чем позволяла разыгравшаяся за бортом стихия. И она сполна отплатила за такое идиотское безрассудство. Логическая развязка была неожиданна и вместе с тем банальна, как заношенное клише в десятках штампованных кинофильмах, над которыми я посмеивался не раз и не два. Зазвонил мобильный телефон, валявшийся на соседнем сидении. Он и раньше звонил в самое неподходящее время, но тогда мой ангел-хранитель был начеку. А в тот дождливый вечер он отвлёкся на одно мгновение вместе со мной, и всё пошло кувырком. Я протянул руку и машинально повернул голову, чтобы посмотреть на чёртов дисплей. В следующее мгновение раздался глухой удар, и всё вокруг затянула непроглядная чёрнота.

***

Очнулся я в отдельной больничной палате, весь в бинтах и пластырях, с прикреплённой к руке капельницей, головной болью и дьявольским зудом, охватившим всё тело, как огонь картонную коробку. Осторожно вдохнул кондиционированный воздух с терпкими примесями каких-то лекарств, скользнул опустошённым взглядом по идеальной белизне окружающей среды и услышал тихое всхлипывание. Это примостившаяся поблизости жена активно изображала радость по поводу моего успешного возвращения с того света.

– Руки-ноги целы? – поинтересовался я, чувствуя, как закипают мозги при каждом произнесённом слове.

– Целы. У тебя черепно-мозговая травма и перелом двух рёбер. Ещё неглубокие порезы на лице, но ты не беспокойся… – торопливо забормотала она, сгорая от нетерпения вывалить на меня как можно больше «хороших новостей», но я не дал ей договорить.

– Дай закурить.

– Что?

– Дай сигарету, твою мать! – мне хотелось её придушить.

– Тебе нельзя.

Голос её дрожал: я понял – стоит немного поднажать, и она сдастся.

– Мне больно говорить и, наверное, будет ещё больнее, когда я встану, но не сомневайся – я встану, и тогда черепно-мозговая травма появится и у тебя.

Угроза подействовала. Беспокойно покосившись на дверь, она вытащила из кармана белого халата пачку сигарет и одноразовую зажигалку. Прикурила сигарету и сунула мне в зубы. Табачный дым сыграл со мной злую шутку. Я жутко закашлялся, будто вдохнул полной грудью из выхлопной трубы большегрузного самосвала и… переместился в недалекое прошлое.

***

Наручные часы показывали 9.15 утра. На кухне пахло пряностями из баночек, аккуратно расставленных на золотистой полочке, и чёрным кофе, дымящимся в белой кружке у меня под носом. За окном нагонял тоску унылый пейзаж. Он мог бы называться: «Пасмурное утро на городской окраине» или «Не нравится? Копи деньги и вали на Рублёвку». Бодро бухтел телевизор, закреплённый специальным кронштейном в углу под самым потолком. Обречённо глядя в тарелку, я тщательно пережёвывал овсяную кашу с курагой и ждал, когда же, наконец, запиликает мой мобильный.

Рожденный в муках проект развития моего бизнеса сулил большие дивиденды, но вот заковырка: чтобы его внедрить, необходимо было задействовать ресурсы, которыми я не располагал. Требовался партнёр, способный подхватить меня под руку и повести за собой в светлое и сытое будущее. Выбрать на эту роль важного дядю с железными мускулами не составило большого труда, но следом возник вопрос: как к нему подступиться?

Послать предложение по электронной почте – всё равно, что написать: «На деревню дедушке».

Подойти на улице, растолкав плечом охрану, и сказать: «Здравствуйте. Вот я, такой хороший парень, давайте дружить», – тоже не вариант. В таких делах идти напролом всё равно, что стучаться лбом о бетонную стену. Тут нужно действовать аккуратно, и лучше всего с помощью посредника. «Когда начинает болеть мозоль, вспоминаешь про старый башмак». Интуиция подсказывала, что где-то на чердаке под названием «память» у меня пылится такая обувка. Нужно лишь закатать рукава и переворошить кучу хлама, чтобы её отыскать.

***

Когда-то его звали Мишка. В нашей дворовой компании он выделялся умением сочинять всякие небылицы. Теперь, много лет спустя, рыжий заморыш в очечках с толстыми стёклами нагулял солидный вес и трансформировался в ответственного министерского работника Михаила Александровича. Накануне вечером мы повстречались с ним за ужином в ресторане, и в конце третьего часа непрерывного возлияния он пообещал решить мою проблему. Причём был настолько любезен, что наотрез отказался от предложенного вознаграждения. Выслушав слова благодарности, добрейший Михаил Александрович расплылся в широкой улыбке и заявил покровительственным тоном: «Да брось ты распинаться, Вадик, свои люди – сочтёмся».

Итак, встреча с важным дядей была намечена на одиннадцать часов утра следующего дня в его резиденции, расположенной в центральной части города, а в девять часов Михаил Александрович обещал связаться со мной, чтобы подтвердить время аудиенции.

«Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня…», – я невольно поморщился. Мне вспомнилось его обрюзгшее лицо с двойным подбородком и мутные глаза, в которых из-за высокого забора напускной респектабельности выглядывала глубокая тоска. Сколько тебе лет? Если не ошибаюсь, ты старше меня на три года. Значит – тридцать семь.

Стрелка часов перевалила за 9.20, а он всё не звонил.

Можно было бы, конечно, задвинуть под кровать приличие и позвонить самому: «Ой, извини, что потревожил, но ты случайно не забыл обо мне?». И услышать сонный ответ: «Нет. А кто это?». Или ещё хуже: «Он умер. Не беспокойте усопшего».

Я покончил с кашей и принялся за кофе.

– Ты помнишь, что в семь мы должны быть у Пустоваловых? – донеслось из прихожей приглушённое карканье жены.

Она вертела плоской задницей около зеркального шкафа-купе, пытаясь решить сложную головоломку, чем бы ей прикрыть её на предстоящей вечеринке. Обычно подобное дефиле заканчивается словами: «Мне нечего надеть» или «Хуже меня будет выглядеть только их пудель».

– О чём это ты? – лениво отозвался я. Разумеется, мне было хорошо известно, где и с кем я должен был провести ближайший вечер, но хотелось её поддеть.

– Не притворяйся умнее, чем ты есть на самом деле, – она раскусила мой посыл. – И, кстати, мне потребуются деньги.

– Надеюсь, ты знаешь, где их взять? Полочка в серванте не в счёт.

– Меня устроит твой бумажник.

Я замялся, обдумывая ответную колкость, когда протяжно заскулил дверной звонок.

– Это Кукушкина, – радостно сообщила жена.

– В такую рань?

– Мы собираемся пробежаться по магазинам. Ты нас подбросишь? – она звонко щёлкнула дверным замком.

– Подброшу. Куда же я денусь?

Кукушкина. Эту фамилию носит одно зловредное пресмыкающееся, которое частенько приползает в нашу богадельню, чтобы рассказать новый анекдот, обсудить любимый телесериал и обсосать косточки родных и знакомых. Иногда мне хочется спустить её с лестницы, чтобы насладиться музыкой падения, а иногда оттрахать до посинения, чтобы проиллюстрировать моей благоверной её высказывание «о грязных потаскухах, с которыми у меня происходят случки в дешёвых борделях».

В прихожей послышались бурные вопли восторга, и их вполне можно было бы принять за встречу двух любящих сестер, одна из которых только что вернулась с фронта пусть без ноги, зато с медалью. Я выругался, и в ту же секунду запиликал мой мобильный. Взглянув на дисплей, я взял трубку:

– Слушаю, Михаил.

***

Пущенный на удачу окурок, описав дугу, приземлился в мусорном контейнере. Из него не выглянула царевна-лягушка, но и без нее что-то внутри подсказывало, что день будет успешным. С лёгким сердцем я опустился на водительское сидение джипа, запустил двигатель и врубил магнитолу. Справа деловито уселась жена, а за спиной развязно плюхнулась хохочущая Кукушкина. Громко хлопнув дверцей, она поставила жирную точку в дурацком анекдоте о бедолаге, чей визит в стоматологическую поликлинику обернулся потерей здоровья. Этот анекдот рассказал дантист, перед тем как залепил пломбой дырку её зуба мудрости. Она была в восторге от его профессиональных навыков и чувства юмора.

– Судя по твоим горящим глазкам, вы с ним занимались ещё кое-чем? – бросил я через плечо.

– Да что ты? Он старый, – игриво возразила она.

– Старый конь борозды не портит.

– Был бы конь. Он похож на поросеночка – маленький, толстенький, лысенький…

– И хрюкает.

– Нет, анекдоты рассказывает.

– Всё выяснил? – жена одарила меня натянутой улыбкой и, повернувшись лицом к подружке, затеяла обмен мнениями по поводу вчерашнего сериала. Кажется, он назывался: «Не родись горбатой».

Примерно через минуту мне надоело слушать бредни о мытарствах горбатой Насти, чья личная жизнь снова дала глубокую трещину, и я прибавил громкость магнитолы, рассчитывая, что этот тонкий намек будет правильно истолкован. Но не тут-то было. Увлеченные дискуссией дамочки, вместо того, чтобы вежливо заткнуться, тоже прибавили громкость. Видимо, им не терпелось меня разозлить, и надо признать, они добились своего.

«Хорошо. Сейчас я вам устрою телесериал! – я мысленно усмехнулся. – К чёрту попсу! Ударим по вражеским голосам тяжёлым железом. Ветераны рока против горбатой Насти. Посмотрим, чья возьмёт».

Магнитола бесшумно проглотила диск с голосами и музыкой ветеранов заморского рока, и началось нечто невообразимое. Мне казалось, что ещё немного – и мозги, не выдержав напряжения, потекут из ушей и носа, а этим двоим, всё было нипочем! Ни ураганный вокал, ни минометный визг гитар, ни пушечная канонада ударных не смогли прервать диалог стойких оловянных бабёнок, чьи барабанные перепонки и голосовые связки оказались крепче танковой брони. Пришлось смириться с поражением и убавить громкость, в противном случае вместо визита в резиденцию важного дяди мне бы пришлось посетить заведение иного рода.

«Хреновый из тебя борец за свои права. Таким борцам одна дорога – на Колыму. А всё нервы, – я хмуро покосился на повеселевшую жену. – Пора сменить меблировку. Боже, пошли одному горемыке кареглазую брюнетку, дабы скрасила она ему унылое одиночество…».

Я ухмыльнулся и, между прочим, уронил:

– Насте не стоило выходить замуж за негодяя Воробьева. Примерно через восемь серий она поймет свою ошибку и уйдёт к Лебедянскому. Как вы считаете, девочки, я прав?

Оставшийся путь до гипермаркета, где нам предстояло расстаться, ехали молча, и всё это время жена сверлила меня злобным взглядом.

Когда пришло время прощаться, зловредная Кукушкина язвительно пожелала мне «счастливого пути» и тихонечко, как мышка, выскользнула из машины. Жена, напротив, громко хлопнула дверцей, показывая своё недовольство, и тут же споткнулась на шпильках. Жаль, что не упала.

***

Время поджимало. А опаздывать на приём к важному дяде может себе позволить только другой важный дядя, и всем нарушителям этого правила грозят большие неприятности.

«Ну что же вы, молодой человек? – скажет улыбчивая секретарша, жеманно поправляя прическу. – Босс ждал вас целых десять минут, а потом уехал в Кремль на совещание. И он просил вам передать, что его больше не интересует ваше предложение. Можете подтереть им задницу. Туалет за углом».

Положение было критическим, но не безнадежным. В запасе всё же имелся один выход, неприятный, конечно, но как показывает мой опыт, единственные выходы никогда не бывают приятными. После некоторых колебаний я решил им воспользоваться. Подземка, она же станция Белорусская-Радиальная метрополитена им. В. И. Ленина, могла меня спасти.

Я спустился в подземный переход. Там я наступил на откуда-то взявшуюся чёрную кошку, кошка злобно на меня покосилась, не издала ни звука и вальяжно отошла с дороги. Потом я ударил назойливого нищего с запахом сивушного перегара, что имел наглость попросить у меня червонец. Нищий сел в свою шляпу и назвал меня чудаком на «М». Я хотел накостылять ему по шее, но вовремя вспомнил, что спешу.

***

– Где же этот чёртов поезд!

Застыв на краю платформы, я вполголоса произнес эту фразу и почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову вправо, заметил неподалеку высокую красивую брюнетку лет 25-ти. В её больших карих глазах читался неприкрытый призыв, проигнорировать который было бы невежливо и глупо. Подвинув широким плечом нескольких брюзжащих зевак из народа, я оказался рядом с ней.

– Ты что, молился? – весело спросила красавица.

– А ты наблюдательная, – ответил я, улыбаясь.

– И как же звучала твоя молитва?

«Бывают же в жизни совпадения», – подумал я и, зажав между ног тощий портфель с документами, обратил к потолку соединенные в молитве ладони:

– Боже, пошли одному горемыке кареглазую брюнетку, дабы скрасила она ему унылое одиночество.

– И что же Бог?

– Кажется, он меня услышал.

– Здорово. И давно ты одинок? – она легонько прикоснулась остреньким ноготком к обручальному кольцу на моей руке.

– Ты не просто наблюдательная, а очень наблюдательная…

Мне показалось, что брюнетка произнесла: «Пока, чувак».

И я поспешно изрек:

– А если я скажу, что имею привычку снимать это колечко перед сном и класть на тумбочку рядом с фотокарточкой в чёрной рамочке, а сегодня утром…

– А если я отвечу, что это враньё? – она бесцеремонно оборвала мою легенду, шитую белыми нитками. Как правило, растерянность при ответе на неожиданный для тебя вопрос, заставляет выдавать тебя ответы шитыми именно такими нитками. Не чёрными и не жёлтыми, а белыми… Проще говоря, я совсем забыл про обручальное кольцо и брякнул первое, что пришло в голову.

Прошло несколько секунд, обольстительная брюнетка смотрела на меня. Её взгляд говорил: «Ты, конечно, враль ещё тот, но очень милый. И я согласна тебя слушать дальше».

Тут загрохотал подъехавший поезд. Чтобы не рвать глотку, я решил взять паузу и продолжить приятное общение с красавицей в приватной тесноте вагона. Двери отворились. Людской водоворот подхватил меня и потащил в душную глубину, обещавшую теперь маленькие мужские радости. Каково же было моё разочарование, когда я обнаружил, что красавица осталась на платформе. «Ещё немного и она навсегда исчезнет из твоей жизни», – больно кольнуло в голове. Эта мысль заставила испытать острое сожаление. Выбраться из вагона не представлялось возможным и тогда, глядя ей в глаза, я громко крикнул, стараясь перекричать гудевшую толпу.

– Где!?

Прежде чем ответить, она таинственно улыбнулась, а потом сделала неопределенный жест рукой и что-то сказала. Что именно? Я не расслышал. Двери захлопнулись и поезд, стуча колесами, умчал меня от весёлой брюнетки в тоскливую кишку туннеля.

***

Намеченная деловая встреча прошла на редкость успешно.

Удостоивший меня вниманием важный дядя, внешне походил на некий гремучий коктейль, где смешались в единое целое толстый адвокат и толстый бандит. Но мысленно я его обозвал жирной рыбиной. Звали рыбину Виктором Николаевичем.

Пока я его обзывал, он закончил чтение и небрежно подвинул папочку своему яйцеголовому подручному, который немедленно в неё углубился, а сам лениво покосился в сторону окна, заплеванного снаружи реденьким дождиком, и промямлил многозначительно и устало:

– Да, кончилось лето.

Потом обратил непроницаемый взгляд на меня, откашлялся и объявил равнодушно:

– Любопытно.

– И только? – уточнил я, вежливо улыбаясь.

– Весьма любопытно, – натужно пробормотал он, едва не зевая. – Я подумаю, что можно сделать, – и чуть помедлив, прибавил рассеянно, как бы между прочим. – А сколько ты хочешь?

– А разве Михаил Александрович вам не говорил? – ответил я вопросом на вопрос, читая как открытую книгу все театральные ужимки этой, уже трепыхавшейся на моем крючке, жирной рыбины.

– Кажется, что-то говорил, но ты продублируй – с тебя не убудет.

– Я хочу тридцать процентов, плюс фиксированные бонусы по каждой сделке.

– Это много.

– Это справедливо.

– Молодой человек, кто же в наше время рассуждает о справедливости? – важный дядя мерзко захихикал. Его подручный на минуту отвлёкся от моих литературных трудов и составил ему компанию. Я счёл уместным превратить дуэт в трио и захихикал вместе с ними. Должно быть, вышло забавно.

– Хорошо, Вадим, – подвёл итог нашей встречи важный дядя, – договоримся таким образом: предварительно – «да», но три дня на формальности… а потом встретимся ещё разок и поторгуемся. Рад был познакомиться.

Я понял, что аудиенция окончена.

***

На вечеринке у Пустоваловых было неизменное «оливье», холодец и селёдка под шубой, «лаконичные» тосты, от которых нещадно клонило в сон, хоровое всхлипывание под гитару и караоке, бесконечные перекуры на балконе, интервалы между которыми стремительно сокращались с каждой выпитой рюмкой, танцы до упаду и споры до хрипоты.

В какой-то момент вакханалию разбавила равнодушная фраза:

– Опять напился, как свинья.

Фразу произнесло холодное бездушное существо, которое по какой-то нелепой случайности уже семь лет кряду доводилось мне женой.

– Как конь. Иго-го! – я ухмыльнулся пьяной ухмылкой в ответ.

– Да пошёл ты, – она отвернулась.

Я подхватил застольную песню и окинул рассеянным взглядом захмелевших собутыльников. Мои глаза встретились с глазами Семёна. Раньше он был моим одноклассником, а теперь трудился в одной силовой конторе и, пользуясь служебным положением, помогал мне улаживать проблемы с другими силовыми конторами.

– Пойдём, покурим, – он кивнул в сторону двери.

– Пойдём, – согласился я.

***

Уединившись на лестничной площадке, где какой-то заботливый человек оставил на подоконнике консервную банку для окурков, мы закурили и отрешённо уставились на капли дождя, медленно сползающие по оконному стеклу.

– Этот твой Виктор Николаевич очень скользкий тип с тёмным прошлым, – сказал Семен. Его язык слегка заплетался.

– Жирная рыбина.

– Она самая, – кивнул Семен.

– Риск, в сложившихся обстоятельствах, неизбежен, – я осознал, что и мой язык начал немного подтормаживать.

– Не люблю это слово – «риск». От него пахнет мертвечиной.

– И я не люблю, но что делать? Конкуренты наступают на пятки, и чтобы от них оторваться, приходится наращивать объёмы производства. Это требует дополнительных ресурсов не только в затратной части, но и… – я осекся, заметив смертельную тоску в его взгляде. – Ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – его тусклые глаза говорили обратное.

– Я думал, ты порадуешься. Всё-таки другие бабки и…

– Я порадовался, – сухо сказал он.

– Мне скоро опять понадобится твоя фазенда, – я решил сменить тему.

– Новый роман?

– Да, и на всю жизнь.

– А как же твоё обещание покончить с порочным прошлым?

– Оно уже не актуально и, кроме того, горбатого могила исправит.

– Надеюсь, до этого не дойдет.

– Я тоже надеюсь.

Он тяжело вздохнул, видимо, представил мир без меня, и сказал, задумчиво глядя куда-то в сторону:

– Когда-нибудь у твоей жены кончится терпение, и она тебя выгонит.

– Ну, это вряд ли.

– Почему? – он грустно посмотрел мне в лицо.

– По двум причинам. Во-первых, потому что не любит, а во-вторых, потому что привыкла кормиться со стеклянной полочки в серванте, где, как на поле чудес, круглый год созревают денежные купюры.

– Странный ты человек. Живёшь с нелюбимой женщиной. Изменяешь ей. Она тебя ловит. Ты каешься, а потом снова изменяешь. Зачем тебе это надо? Не проще ли развестись? – он выразительно уронил окурок в консервную банку.

Я скептически усмехнулся и поделился с ним мудростью из личной коллекции афоризмов:

– Между прочим, этот вопрос время от времени задают себе тридцать процентов мужиков в нашей стране, а остальные шестьдесят восемь процентов – геи, политики, импотенты и алкоголики.

– Звучит цинично. Постой, – он улыбнулся. – А где ещё два процента?

– Витают в облаках.

– Лётчики?

– Нет, святые.

Он задумался. Наверное, силился определить, к какой из перечисленных категорий относится он сам. Потом спросил:

– И как зовут твою новую пассию?

– Пока не знаю. Она не успела представиться. Получилось как в кино: спустился с небес под землю, увидел, расчувствовался, заговорил, но… двери захлопнулись, и я умчался в тесном вагоне воевать с тёмными силами, а она осталась горевать на платформе.

– Девушка без адреса?

– Что-то вроде того.

– Помощь нужна?

– Нет, спасибо. Я справлюсь.

– Ладно. Ключи от домика возьмешь у узбека (узбек – это сторож на его фазенде). Я его предупрежу. А теперь пойдём, опрокинем по рюмашке за твои успехи на всех фронтах, – он криво усмехнулся. – Так, значит, говоришь, святых всего два процента?

– А кто их считал?

***

Я увидел себя в подземном переходе, спешащим на утреннюю встречу с жирной рыбиной.

Там я наступил на откуда-то взявшуюся чёрную кошку, она злобно на меня покосилась и… вдруг встала на задние лапы, загораживая мне путь. Я хотел обойти животное, но кошка хищно открыла пасть, обнажив мелкие острые зубы. Затем она встала в боксёрскую стойку. Я вгляделся и рассмотрел на её передних лапах боксёрские перчатки. Это становилось интересным. Странно, что люди не обращали никакого внимания на кошку. Я огляделся по сторонам в поисках дрессировщика и увидел нищего. Он вальяжно сгибал и разгибал указательный палец, явно маня меня к себе.

Я подошёл, и меня чуть не стошнило от запаха сивушного перегара. Повинуясь взгляду нищего, опустил глаза и увидел шляпу для подаяния у его ног, которую держала чёрная кошка. Она уже успела сменить боксёрки на розовые перчатки, кажется, лайковые. Инстинкт самосохранения подсказал мне, что обморок – плохой для меня вариант, поэтому я достал червонец, нагнулся и опустил его в шляпу. Выпрямляясь, я почувствовал в ухе шёпот нищего:

– Сколько время?

– Десять – десять утра… – я машинально посмотрел на наручные часы.

– Осталось десять минут. Иди к ней, – нищий махнул рукою в сторону эскалатора.

И я пошёл к ней.

– Не забудь купить цветы!.. – гадливо засмеялся вслед нищий. Или не нищий, а кошка?..

***

…Я проснулся. Резко сел в кровати.

Потревоженная жена заворочалась и что-то проворчала во сне.

– Завтра я её увижу! – вдруг наполнила меня уверенность и я ласково посмотрел на жену. – Спи, родная, – я улыбнулся. – И пусть тебе приснится твоя долбанная горбатая Настя… в холодной комнате, с картонной биркой на ноге.

***

Утром, отложив все дела, я наведался на «место первой встречи», и занял наблюдательный пост напротив эскалатора. Приобретённый в ближайшем ларьке букет чайных роз, притягивал магнитом любопытные взгляды прибывающих и убывающих граждан. Нетерпеливые часики тикали в голове, отсчитывая минуту за минутой, а кареглазая красавица никак не объявлялась. В 10.10 её всё не было. А ещё через полчаса терпение моё иссякло, и я направился к выходу, размышляя по дороге, как поступить с букетом: выбросить в урну или преподнести жене.

На улице закурил и поёжился от холода. Погода выдалась скверная. Дул сильный порывистый ветер, и с неба моросила какая-то мерзкая хлябь.

«Не срослось, – подумал я, криво усмехаясь. – А может оно и к лучшему. Вернусь домой, отосплюсь, посмотрю телевизор, полистаю журнальчики, выкину из головы эту брюнетку и вымолю у Бога другую. А почему именно брюнетку? Можно и блондинку. Блондинки тоже бывают очень даже ничего».

Я удручённо посмотрел на цветы, потом на круглую зелёную урну, из которой сочился тоненький дымок, тяжело вздохнул и пробормотал под нос: «Ну, давай, удиви меня, твою мать. Изобрази что-нибудь праздничное. Что-нибудь…». Произнося эти слова, я медленно перевёл взгляд на припаркованный неподалеку джип, и… оцепенел от удивления. Сигарета едва не соскользнула с губ вместе с ругательством. Прислонившись спиной к джипу, моя таинственная незнакомка переминалась с ноги на ногу, и прятала раскрасневшееся лицо под поднятым воротником кожаной куртки.

– Ты меня совсем заморозил, Горемыка, – с наигранной строгостью сказала она. – Ещё немного и я превращусь в сосульку.

***

Вручив красавице чудом уцелевший букет, я улыбнулся кислой улыбкой гостиничного швейцара и распахнул перед ней переднюю дверцу машины. Она надменно кивнула, легко опустилась на кожаное сидение и с наслаждением погрузила остренький носик в кремовую розу. Пристроившись рядом, я завёл мотор, включил обогрев салона на полную мощность и пристально посмотрел ей в глаза, рассчитывая получить исчерпывающие разъяснения по поводу её, мягко говоря, странного поступка. Старательно делая вид, что не замечает моего взгляда, она вдыхала запах цветов и блаженно щурилась, точно сытый кот на деревенской печке.

«Забавная штучка», – подумал я и сказал предельно ласково:

– Доброе утро.

– У тебя есть какая-нибудь классическая музыка? – спросила она.

– Ну, как же без неё? Стинг или Маккартни? – я пытался быть остроумным.

– Нет. Вивальди или Бах?

– Это ещё один тест, типа как с колечком?

– Возможно.

– Значит, два – ноль в мою пользу. У меня есть сборник классической музыки в современной обработке.

– Хорошо, – чуть слышно сказала она, – тогда поставь Стинга или Маккартни, только не очень громко.

– Может быть, сначала познакомимся?

– Меня зовут Люба.

– А меня…

– Я уже знаю – Горемыка.

Она загадочно улыбнулась и добавила:

– Ничья. А теперь давай махнём куда-нибудь, где тепло и нешумно.

И мы махнули.

***

В ресторанчике было немноголюдно. В тёплом воздухе, густо пропитанном аппетитными запахами разнообразных блюд, отчётливо ощущался и тонкий аромат чайных роз, заботливо помещённых знакомым официантом в высокую стеклянную вазочку на нашем столике. Заказанная пища была не только съедобна, но и вкусна, а звучавшая музыка мелодична и ненавязчива. Что ещё, спрашивается, нужно для того, чтобы приятно провести время двум романтически настроенным натурам?

– Дантист пациенту: «Откройте, пожалуйста, рот». Пациент открывает. Дантист через минуту: «У меня для вас две новости: плохая и хорошая. Вы только что проглотили мой пинцет, но зато для инвалидов у нас существует скидка – десять процентов», – я закончил пересказ анекдота от Кукушкиной и рассмеялся.

Люба улыбнулась. Было заметно, что анекдот ей понравился.

– Вся фишка в том, что его рассказал мне знакомый дантист, а потом воткнул свой отбойный молоток в зуб мудрости, – я прикоснулся указательным пальцем к щеке и болезненно поморщился.

– Бедненький, представляю, как ты страдал, – прощебетала Люба с притворным сочувствием в голосе.

– Да уж. Моя голова от страха тряслась сильнее, чем его руки с похмелья, а он только улыбался доброй улыбкой Мефистофеля. Здоровенный такой детина, с лохматой гривой до пупка.

– Маньяк какой-то.

– Точно – маньяк. Днём сверлит, а ночью рубит. Маньяк, каких мало. Я вас потом познакомлю.

– Не надо, – она рассмеялась.

«Кажется, клиент созрел», – мне показалось, что мосты уже наведены, и чтобы не терять времени даром, я решил форсировать события:

– Как ты смотришь на то, чтобы вырваться из московской толкотни и продолжить приятное общение на даче у моего приятеля?

– А где у нас дача? – настороженно поинтересовалась Люба.

– Недалеко – десять километров по Киевскому шоссе.

– А там?

– Шашлыки, партия в бильярд, кино на большом экране…

Недоверчиво глядя мне в глаза, Люба принялась загибать пальцы.

– Лучшее вино из хозяйского погребка у камина, танцы под хорошую музыку… – продолжал я.

– Под Стинга? – уточнила Люба, загибая очередной палец.

– Или под Маккартни…

Я слегка замялся. Откровенно говоря, после танцев намечалось самое главное, ради чего, собственно, и затевалось всё это мероприятие, но как об этом сказать и стоит ли вообще говорить? Ведь не дура же она, в конце концов, – сама должна догадаться.

– Итак, танцы под Стинга, а дальше?

Кажется, она насмехалась надо мной.

– А дальше чистой воды импровизация, – я проиллюстрировал эти слова сальной ухмылкой.

– Нет, – Люба неодобрительно покачала головой, – импровизации оставим школьникам, студентам и… маньякам с гривами до пупка, а мы – деловые люди, должны заранее обговорить все детали предстоящей… командировки.

Мне стало не по себе.

– Может быть, после танцев почитаем Блока в беседке у костра? – невинно спросила Люба.

– С удовольствием послушаю Блока, – осторожно ответил я.

Люба улыбнулась с наигранной благодарностью, загнула шестой палец и, чуть помедлив, спросила:

– А как ты относишься к бардовским песням под гитару?

– Положительно. Только вместо гитары предпочитаю балалайку. Впрочем, гитара тоже подойдет, – я напускно вальяжно потянулся за мобильным телефоном. – Кого из бардов желаете лицезреть?

– Только Горемыку. Говорят, он круче всех.

Произнося эти слова, Люба изобразила из себя наивную девочку-поклонницу. И так это у неё получилось правдоподобно, что я не смог удержаться от смеха, а когда перестал смеяться, скорчил серьезную гримасу и сказал:

– Это правда. Горемыка круче всех, но он заламывает такую цену…

– Какую?

– Ну… – я задумался и сделал вид, будто что-то прикидываю в уме.

– Не так, – сказала Люба, – дай мне свои ладони.

Я протянул. Она медленно сложила их вместе и направила кончиками пальцев к потолку. Кажется, я понял, что она от меня захотела.

– Боже, пошли одному горемыке… – начал я и запнулся. Какой-то жуткий холодок пробежал по спине, точно предчувствие чего-то очень нехорошего.

– Кареглазую брюнетку, – подсказала Люба чувственным голосом.

От её тона мне сделалось как-то не по себе. Я перестал воспринимать происходящее как шутку, и ощутил нечто похожее на суеверный страх.

«Сейчас что-то произойдет», – мелькнула мысль.

Произошло. На одну секунду румяное лицо Любы сделалось белее снега, а в широко раскрытых глазах появилось выражение смертельного ужаса. Будто проецируемая на холст киноплёнка притормозила в том самом месте, где находился скрытый двадцать пятый кадр. Я вздрогнул от неожиданности, и… тут зазвонил один из моих мобильных.

– Странно, – задумчиво сказал я.

– Что странно? – спросила Люба.

– Этот номер знает только мой помощник, а он получил строгие указания звонить лишь в одном случае – если наступит конец света.

– Может быть, он уже наступил?

– Может быть, – я облизнул пересохшие губы, отвернулся и ответил на звонок: – Да, Денис.

– Это не Денис, а Виктор Николаевич, – прозвучал в трубке усталый старческий голос моей жирной рыбины. – Ты удивлён?

– Нет, а…

– Я прихватил за детородный орган твоего парня, и он раскололся, но не суть. Тут у меня возникли некоторые встречные предложения. Не смог бы ты подъехать прямо сейчас?

– Хорошо. Я буду примерно через час.

– Тогда до встречи.

В трубке послышались короткие гудки.

– Люба… – я начал, было, монолог «последнего негодяя», но она меня опередила.

– Что, шашлык отменяется?

– Да, и чтение Блока тоже.

Признаюсь, в ту минуту я чувствовал себя паршиво.

– Понимаю. – В голосе её звучало искреннее сочувствие. – Бремя делового человека.

– Вроде того.

Я хотел извиниться и пообещать что-нибудь, но она прочитала мои мысли и избавила от лишних слов.

– Ничего. Всё нормально. Вот мой сотовый, – она протянула сложенную салфетку.

«Успела нацарапать, пока я бухтел по телефону», – догадался я, и быстренько забив номер в память мобильника, машинально спрятал салфетку в карман пиджака.

Мы сухо попрощались, и я уехал.

***

На этот раз в «аквариуме» жирной рыбины, кроме неё самой и подручного, терлись хвостами ещё и двое пескарей.

– Это мои менеджеры – Артур и Илья, – устало выдохнул Виктор Николаевич, небрежно кивая в их сторону. – Ты потолкуй с ними, Вадим, а я послушаю.

– Очень приятно, – я обменялся с пескарями рукопожатиями.

– Взаимно, – приветливо улыбнулся тот, которого звали Илья, и тут же пустился с места в карьер:

– Как мы поняли из вашего предложения, вы хотите влиться дочерней структурой в нашу компанию?

Он выразительно посмотрел мне в глаза, ожидая подтверждения.

– Не совсем так, – я почувствовал, как мурашки побежали по спине. – На данном этапе меня интересуют только партнёрские отношения.

– Мы маленькие, но гордые, – вставил реплику подручный.

Он ухмылялся.

– Что-то вроде того, – ответил я, копируя его ухмылку.

– Поймите нас правильно, Вадим, – вклеился в разговор дипломатичный Артур. Он немного картавил: – Никто здесь не собирается вас ущемлять. Будем откровенны – если бы ваши собственные возможности не достигли, фигурально говоря, температуры кипения, вы бы никогда к нам не пришли. Не спорьте. Это факт. Слияние в ваших же интересах. Да, вы утратите весьма условную независимость, но приобретёте взамен гораздо больше, и, прежде всего, уверенность в завтрашнем дне. Между прочим, мы давно уже задумываемся над тем, чтобы занять нишу, которую сейчас занимают небольшие предприятия вроде вашего, но всё как-то руки не доходят. Теперь используя ваш богатый опыт и наши ресурсы…

Некоторое время я делал вид, что внимательно слушаю декларацию о намерениях, которым грош цена, а потом наплевал на неё и бездумно стал смотреть на окно, забрызганное дождиком. И мне увиделось…

***

В чёрном кожаном кресле, на месте красноречивого Артура – возник бескорыстный Михаил Александрович.

– Свои люди – сочтёмся, – угрюмо пробормотал он, принимая пухлый конвертик из рук Виктора Николаевича.

«Мишка, Мишка, где твоя улыбка?» – я укоризненно покачал головой.

– Тебе показать мою улыбку? – небрежно поинтересовался он, пряча конвертик во внутренний карман пиджака.

– Покажи.

– Нет. Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Пожалуйста.

Он оскалил пасть с тремя рядами длинных острых клыков и злобно зарычал. Потом застенчиво улыбнулся и спросил:

– А на что ты, собственно говоря, рассчитывал, Вадик, когда голенький как новорожденный младенец, нырнул в наш аквариум, где и настоящим акулам порой бывает тесно?

– На твою порядочность, – я саркастически усмехнулся.

– Я тебя умоляю. Порядочный коммерсант, это всё равно, что девственная проститутка. Кому как не тебе это знать?

– Кто же в наше время рассуждает о порядочности? – вмешался в наш разговор злобный фантом Виктора Николаевича. – Тебе предложили спустить штаны и лечь на живот? Так чего же ты ждёшь? Расслабься и получай удовольствие.

При этих словах жирной рыбины Михаил Александрович игриво захихикал, потирая в нетерпении потные ладони, и… превратился в Семёна.

– Не люблю это слово «риск». От него пахнет мертвечиной, – устало выдохнул он, принимая другой пухлый конвертик из рук Виктора Николаевича.

– Бери, бери, «мусор», пока дают, – оскалилась жирная рыбина. – А в следующий раз, когда ты попадешься мне на глаза, я расплющу тебя каблуком, как собачье дерьмо на асфальте.

Оскорбленный Семён повертел конвертик в руках, почесал затылок, облизнулся и сунул за пазуху.

***

– Что скажешь, Вадим? Он дело говорит? – спросил Виктор Николаевич.

– Если отбросить словесную шелуху и назвать вещи своими именами: речь идет о продаже моего бизнеса? – я нахмурился.

– Можно и так сказать, – согласился Виктор Николаевич. – Разумеется, мы проведём аудит, и ты получишь справедливую (готов поклясться, он нарочно использовал это слово) компенсацию, а потом вольёшься в наши стройные ряды в должности… – он рассеянно покосился в сторону подручного.

– Директора отдела мелкооптовых продаж, – подсказал подручный.

– Да. Ответственная и высокооплачиваемая должность, – вкрадчиво констатировал Виктор Николаевич. Он снова буравил меня непроницаемым взглядом. – Правда, тридцать процентов и фиксированных бонусов, как ты просил, не обещаю: долю от прибыли здесь получаю только я, но премиальные, соц. пакет и прочие привилегии будут непременно. Мы наших работников холим и лелеем. Так, что думай – ты парень умный. Только не слишком затягивай с ответом.

Он опять покосился на подручного.

– Три-четыре денька мы потерпим, – холодно сказал тот.

– Скажем так – пять дней, – Виктор Николаевич продемонстрировал растопыренную пятерню: – Через пять дней, Вадим, встретимся ещё разок и подведем итоги. Не смею больше задерживать.

***

В зеркале заднего вида джипа шлагбаум КПП, преграждающий въезд на территорию резиденции важного дяди, стремительно уменьшался в размерах.

Жирная рыбина надумала сожрать рыбака. «Соц. пакет?! Засунь его себе в задницу, старый козёл! И не надейся. Я без борьбы не сдамся. Не на того напал, – я выругался и выкинул в окно окурок. – Первым делом в офис: разгребу текущие дела и обзвоню клиентов. До них он не доберётся – кишка тонка. Потом к Семёну, – я резко крутанул руль вправо, вписываясь в поворот. – Если Семён дрогнет, то мне с ним не совладать, и он это тоже знает».

Минут через десять я заметил «хвост». У меня нюх на такие подлянки, но на этот раз он бы и не потребовался. Чёрная иномарка седьмой серии с тонированными стёклами не пряталась, а открыто следовала за мной, как почётный эскорт.

«Вот и первая привилегия для гордой голенькой мелюзги. Ничего. Пусть потаскается. Мне это не помеха. А номерок надо запомнить, так, на всякий пожарный. Блатной номерок – три тройки».

***

В начале одиннадцатого вечера я задержался на бетонном пятачке у дверей моего подъезда, чтобы выкурить сигарету и подышать свежим воздухом. Стемнело. Моросил реденький дождик. Порывистый ветер злобно завывал, срывая с деревьев и кустарников последние жёлтые листья. Хрипло каркала ворона, оседлавшая березовую ветку высоко над землей. Жужжали проезжающие неподалеку автомобили.

Я смотрел на «три тройки», застывшие неподалеку с приглушенным двигателем и потушенными фарами.

«Долбанные „ёжики“, вы что ночевать здесь собрались?».

– Добрый вечер, – поприветствовал меня сосед, низенький сухонький старикан в старомодном сером плаще и чёрной широкополой шляпе. Он возвращался с прогулки, волоча за собой спаниеля, который неодобрительно повизгивал и рвался с поводка. Видно, не нагулялся.

– Здравствуйте, – машинально отозвался я, глядя мимо него.

***

«Три тройки» подмигнули фарами.

«А вот это вы напрасно сделали. Нечего мне подмигивать. Я вам не какая-нибудь смазливая мордашка в коротенькой юбочке. Хотите поиграть? Ладно. Сейчас поиграем».

Накопившееся зло настойчиво рвалось наружу, а зачем держать на привязи этого зверя, когда возникает хороший повод от него избавиться? Выплюнув окурок, я засвистел под нос «Марсельезу» и неторопливо двинулся к чёрной иномарке седьмой серии.

Навстречу из салона выбрался водила – крепкий «ёжик» в распахнутой чёрной кожаной куртке, под которой топорщилась пистолетная кобура. У него были рыжие волосы, узкие глазки и длинный язык.

– Куда направился! – рявкнул он, выпячивая широкую грудь.

– Огоньку не найдется? – я ухмыльнулся.

– Ты ведь только что курил.

– А ты мои сигареты тоже считаешь?

– Он баранку крутит, – отозвался второй «ёжик». Он только что отлепил свой зад от переднего сидения. Я окрестил его старшим.

– Паршивая погода, – он пытался быть вежливым.

– Да. Паршивая погода, паршивое настроение, паршивая тачка, – я ткнул ботинком переднее колесо иномарки и спросил.

– Это весь экипаж?

– Хочешь заказать нам пиццу? – он усмехнулся.

«Очень остроумно для тупого „ежика“».

– Нет. Хочу вас чаем напоить, если конечно, будете паиньками.

– А ты весёлый парень. Дай ему прикурить, Сергей.

Водила скорчил недовольную мину, поковырялся в кармане и протянул одноразовую зажигалку. Я взял её, демонстративно уронил и промямлил с притворной жалостью:

– Ой, упала.

– Подними, – водила грозно сдвинул хлипкие рыжие брови.

– А если не подниму?

– Я… – водила набычился.

– Спокойно, Сергей, – осадил его старший, и прибавил, насмешливо глядя мне в глаза. – Не хорошо так поступать, дядя. А ещё говорил, что чаем угостишь.

– Ах да. Чуть, было, не забыл. Только не взыщите, пацаны: как говорится, чем богаты, тем и рады, – я потянулся к ширинке.

– Да он больной, – водила брезгливо поморщился и повернулся лицом к напарнику.

«Ты зря так сказал, сукин сын. Не люблю, когда меня называют больным».

Я ткнул его в пах носком ботинка, вложив в удар ровно столько сил, чтобы не убить и не изувечить, а только лишить на какое-то время концентрации. Он взвыл от боли. Его медвежьи лапы потянулись к ушибленному месту. Тогда я быстро рванул полу его куртки, завладел пистолетом и саданул с размаху рукояткой по склонившемуся черепу. Он слабо охнул и обмяк у моих ног.

Я снял пистолет с предохранителя, взвел курок…

– Стой! – крикнул старший.

Он усмехался, а дуло его револьвера нахально пялилось в моё лицо.

«Ты зря это сделал. Не люблю, когда в меня целятся. Глупый маленький „ёжик“, возомнивший себя героем боевика с „Магнумом“ сорок пятого калибра вместо мозгов».

– Не посмеешь, – сказал я, гипнотизируя его взглядом. – У тебя нет таких полномочий.

– А ты попробуй проверить, – он слизнул с верхней губы капельку пота.

Рука его дрожала. Правый глаз нервно дергался.

Я попробовал: выстрелил не целясь, навскидку от пояса. Жуткий грохот пронзил вечернюю тишину. Он явно не ожидал такого поворота событий, и на его лице, изуродованном пулей чуть выше правого глаза, отразилась озабоченность. Револьвер выскользнул из ослабевшей руки. С губ сорвался протяжный хрип, похожий на клич мертвеца. Он зашатался, привалился плечом к прикрытой дверце, дёрнулся всем телом и, закатив глаза, медленно сполз на мокрый асфальт.

– Мы наших работников холим и лелеем, – я презрительно сплюнул.

В следующее мгновение грохнул второй выстрел.

Досадно, но на этот раз стрелял не я. В грудь ударил раскаленный свинец. Ощущение, надо сказать, не из приятных, но, что поделаешь, за ошибки надо платить. Оказывается, пока я развлекался с его коллегами, притаившийся на заднем сиденье третий «ёжик», тихонечко приоткрыл окно, просунул в отверстие ствол и послал мне «горячий поцелуй смерти».

«Ты зря это сделал, приятель. Не люблю, когда мне дырявят шкуру. Думал, тонированное стекло защитит тебя от пули? Ошибаешься. Оно тебя не защитит».

Заткнув ладонью тёплую и липкую пробоину, я послал ему ответный «поцелуй». После чего «обмен нежностями» продолжился. Крича и корчась от боли, мы палили друг в друга под одобрительный рёв жильцов многоквартирного дома, что высунулись из окон, чтобы поглазеть на нашу мышиную возню. Мне повезло больше, чем ему. Выдавив последние осколки стекла из разбитой дверцы, окровавленная голова хитрого «ёжика» вывалилась наружу и ритмично затряслась в предсмертной агонии.

– Как тебе моя пицца, сынок, с прожаренной корочкой, острым кетчупом и свинцовыми шампиньонами в придачу? – я нервно расхохотался.

И тут оклемавшийся водила одним рывком приподнялся с асфальта и, дико вопя, вонзил мне в брюхо финский нож.

– Ты зря… Не люблю, когда мне вспарывают живот, – процедил я сквозь зубы, глядя, как он пытался взобраться на ноги, цепляясь за торчащую из меня ручку ножа, будто пьяный за поручень троллейбуса. Его длинные рыжие волосы слиплись от крови, оголив широкие бороздки проплешин. На красной бычьей шее вздулись бугристые вены. С перекошенных губ то и дело вырывался громкий хрип. Я рассеянно улыбнулся и выстрелил ему в ухо. Белесые мозги брызнули на чёрный капот. Отвратительное зрелище. Меня едва не вывернуло наизнанку. Медвежья пятерня нехотя выпустила ручку ножа, лениво скользнула по моей брючине и забарабанила скрюченными пальцами по лакированному ботинку. Рядом, в кровавую лужицу, плюхнулась продырявленная голова, продолжающая извергать белёсую жижу точно опрокинутая бутылка с простоквашей.

Мускулистое тело, вздрогнув в последний раз, превратилось в застывший труп.

Дождь усилился. Ледяные струйки воды медленно стекали по пышущему жаром лицу, и мне казалось, что я слышу шипение, что случается, когда на раскаленную сковородку бросают кусок сливочного масла. Страшная боль разрывала в клочья, жгла, давила, слепила и сводила с ума. Прислонившись плечом к мёртвой иномарке, я жадно ловил ртом влажный воздух и старался разглядеть что-нибудь определённое в застилавшем глаза разноцветном тумане. «Сигарету мне. Полцарства за чёртову сигарету», – шептали дрожащие губы. Одурманенный болью рассудок слезно умолял отяжелевшую руку отправиться в путешествие на край земли, где в волшебной стране, под названием «карман пиджака», хранилась заветная пачка. Но рука намертво приросла к пистолету и наотрез отказывалась выполнять эту просьбу. «Сигарету мне, сигарету». Шёпот превратился в неразборчивое бормотание, потом в слабый шорох, потом в хриплое неровное дыхание, а потом…

***

…Зазвонил мой мобильный. Безумный аттракцион невиданной крутости благополучно закончился. Я снова стоял на бетонном пятачке возле дверей моего подъезда.

– Добрый вечер, – промямлил сосед, волочивший на поводке упирающегося спаниеля. Столкнувшись со мной нос к носу, он не испугался и не удивился, потому что внешне я выглядел вполне пристойно, разве только дыхание немного сбилось.

– Здрав… – я запнулся на полуслове, очумело таращась на застывшую неподалеку черную иномарку седьмой серии, с которой тоже всё было в полном порядке. Я судорожно проглотил слюну, и ответил на телефонный звонок.

– Да.

– Ты что, уснул? – прозвучал в трубке раздраженный голос Семёна.

– Да.

– Жду тебя утром, часикам к десяти. Успеешь?

– Да.

– Тогда пока.

– Пока.

В трубке послышались короткие гудки, и вместе с тем ледяной ужас подкрался к сердцу и впился в него острыми клыками.

«Дурдом, – шепнул внутренний голос. – Это уже шизофрения, Вадик!».

– Нет! Нет! – крикнул я. – Я – нормальный. Нормальный, вашу мать!

«Понимаю, – усмехнулся внутренний голос. – Легче поверить в высадку марсиан или в пришествие Антихриста, чем в собственное сумасшествие».

Что-то блеснуло в руке. Я настороженно посмотрел на дисплей мобильного и нервно хихикнул: на нем отражался телефонный номер Любы! Он был уже набран! Сразу стало легче. Ледяной ужас выпустил сердце и заполз в какое-то потаённое убежище, чтобы отсидеться там до «лучших времен».

– Алё, – весело проворковала трубка. – Я смотрю «Новости», такой магнитной бури наш город не знал 500 лет. Представляешь!..

Я слабо себе это представлял, но верил Любе.

– Как твои дела? – спросила она.

– Лучше не бывает, – я силился унять нервную дрожь.

– Поздравляю.

– Спасибо. Давай, увидимся завтра?

– Когда?

– Вечером. В семь.

– Хорошо. А куда мы пойдем?

– Ты любишь театр?

– Да, очень.

– Тогда мы пойдем в театр.

***

Вечером следующего дня мы с Любой встретились в «Доме кино», где давали модную антрепризу по Достоевскому. Время до начала спектакля скоротали в буфете за чашечкой кофе и обсуждением магнитной бури, что вчера накрыла наш город. Потом кратко обсудили неурожай кактусов в Костроме, нашествие саранчи на южные районы Антарктиды и волну миграции тюленей из трущоб Караганды в элитные кварталы Каракумов. Мы также хотели посудачить о высадке марсиан, о пришествии Антихриста и о приступах шизофрении. Но не успели, прозвенел звонок.

Оказавшись в полумраке зрительного зала, я смог на какое-то время отдаться сам себе, и уткнулся невидящим взглядом в бедные декорации, на фоне которых трудились изуродованные гримом артисты. Я мысленно зарылся в ворох проблем, вызванных предложением мудрейшего Виктора Николаевича. В какой-то момент в голове воскрес утренний разговор с Семёном, состоявшийся в его конторе.

***

…Сцена и зрительный зал уступили место убогой комнатушке для допросов, где сквозь маленькое зарешеченное оконце еле-еле пробивается дневной бледный свет. Там, за деревянным столом с выдвижными ящиками (такое барахло стыдно даже выбрасывать на помойку), на стуле с тонкими металлическими ножками (вероятно позаимствованном из школьной столовки семидесятых годов) – размещался угрюмый и озадаченный я, а напротив печально дымил окурком роденовский мыслитель в исполнении моего бывшего одноклассника.

– Думаю, что наружки за тобой больше не будет. Это была разовая акция устрашения, – заключил он, выслушав мои воспоминания о вчерашнем дне. – Я подозревал, что такое может случиться. Только Миша здесь совершенно не причём. Ты попросил его познакомить тебя с Виктором Николаевичем. Он познакомил. Какие к нему вопросы? А Виктор Николаевич послушал тебя, почесал репу и подумал: «Чего он гонит? Какие проценты? Какие бонусы? Куплю-ка я его с потрохами и делу конец».

– А если не купит? – осторожно поинтересовался я.

Семён внимательно посмотрел мне в глаза и ответил:

– Для него ты мелкая сошка и бизнес твой не такой сладкий кусок, чтобы фигура его масштаба стала из-за него мараться. Это понятно. Беда в том, что такие люди, как он, всегда привыкли получать то, чего они хотят. Дальше делай выводы сам.

– Ты поможешь отделаться от него?

– Надеюсь, речь идет не о физическом устранении?

– Нет, конечно. За кого ты меня принимаешь?

– За растерянного человека, который считает, что его загнали в угол.

– Ты ошибаешься.

– Хотелось бы верить, – Семён обреченно вздохнул. – Ну что ж, будем готовиться к неприятностям.

***

Зрительный зал взорвался аплодисментами. Мы с Любой поддержали зал и вышли на улицу. По пути к автомобильной стоянке я пригласил Любу поужинать в ресторане. Она отрицательно покачала головой, решительно взяла меня под руку и заявила тоном, не терпящим возражений:

– Поужинаем у меня.

«Это что-то новенькое. Такого мы ещё не проходили», – мелькнула мысль.

Заглянув ей в глаза, я спросил с притворным сомнением в голосе:

– А ты умеешь готовить?

– Боишься, что отравлю? – она лукаво улыбнулась.

– Ты способна отравить Горемыку?

– Возможно.

От её ответа жуткий холодок напомнил о себе, а вместе с ним недавние подозрения вновь закрались в душу и, видимо, проступили на лице. Заметив мою растерянность, красавица рассмеялась так легко и задорно, что я мгновенно позабыл о них и рассмеялся вместе с ней.

***

По дороге Люба рассказала, что проживает с пятилетней дочкой, в крошечной двухкомнатной квартирке, на третьем этаже хрущёвской пятиэтажки, доставшейся ей по наследству от бабушки. Квартирка, конечно, не ахти, но она не унывает, а напротив, радуется тому, что имеет.

Было около одиннадцати часов, когда мы бесшумно, чтобы не разбудить спящего ребёнка, просочились в её скромное жилище и, тихонько хихикая, как заговорщики, оказались на тесной кухоньке. Там поджидал меня скромный, но и роскошный ужин: бутылка шампанского, жареная курятина, картофельное пюре, маринованные огурчики и грибочки собственного производства, фрукты и пара овощных салатов.

– Очень вкусно, – заметил я, отправляя в рот очередную порцию курятины. – В тебе пропадает кулинарный талант.

– У меня много талантов, и уверяю тебя – они не пропадают, – заявила Люба.

– Огласишь?

– Может быть, это сделаешь ты, а я буду загибать пальцы?

– Понимаю. Врожденная скромность и всякое такое…

– Раз, – Люба загнула указательный палец.

Я улыбнулся. Она пристально посмотрела на меня и сказала строгим голосом:

– Перестань.

– Что?

– Думать о работе.

– Ладно.

– Нет. Этот ответ меня не устраивает. Поступим иначе: сейчас я щёлкну пальцами, и ты перестанешь. Договорились?

– Хорошо. Давай попробуем.

– Смотри на мою руку.

Глядя мне в глаза, она громко щёлкнула большим и указательным пальцем и…

Мы шутили и смеялись. Моё внимание целиком было приковано к её лицу, от которого веяло чем-то светлым и добрым, а наши шутки и смех влетали в одно ухо и, минуя мозги, вылетали в другое. Впрочем, всё это не так уж и важно, а важно то, что в какой-то момент мы оказались на старом скрипучем диване. Я уже торжествовал, предвкушая незабываемые минуты, когда в самый ответственный момент дверь в комнату медленно отворилась, и на пороге возникло плачущее дитя. Поправляя смятую одежду, мы кинулись врассыпную, точно мелкие воришки, застигнутые врасплох на месте преступления.

– Что ты плачешь, маленькая? – ласково спросила Люба, подходя к дочери и беря её на руки.

– Я не хочу, чтобы ты с ним, – жалобно заскулила маленькая бестия.

– Почему? – спросила Люба, виновато глядя в мою сторону.

– Он – плохой дядя, – объяснило дитя.

– Нет, он не плохой, он… – попыталась заступиться Люба.

– Плохой, плохой, – дитя зарыдало ещё громче.

Я понял, что мне «пора».

– Не плачь, маленькая, – сказал я, обуваясь, – плохой дядя уходит.

– Облом, – прошептала Люба, убаюкивая дочку.

– Ничего, может быть в следующий раз, – я подобрал со стула смятый пиджак и отправился восвояси.

***

Следующий день я посвятил работе в офисе. Но, откровенно говоря, моё присутствие скорее вредило, чем приносило пользу. Потому что чем бы я не занимался, в голову постоянно лезли мысли о кареглазой красавице. Мало того, в каждом женском лице мерещилось её лицо, а в каждом женском голосе слышался её голос. Это было похоже на наваждение. Она как заноза прочно засела у меня в мозгах и не собиралась оттуда выбираться.

«Что это: любовь или колдовство?», – спрашивал я себя и тут же отвечал, следуя своей железобетонной логике. – «Да какая, к чёрту, любовь? Ты же непробиваемый лицемер, привыкший всё мерить деньгами. Значит колдовство. А колдовство – это та же болезнь, что-то типа свинки, ангины или… шизофрении! Стоп. Ни гони волну. Потерпи денёк-другой, и всё пройдёт».

***

Вернулся домой пораньше, заранее предупредив жену, чтобы приготовила ужин. Она сидела на кухне и хлестала «Мартини». Кроме полупустой бутылки и стакана на столе не было ничего.

– Где ужин? – равнодушно осведомился я, прекрасно понимая, что сейчас «начнется».

– Скотина, – сказала она вполне дружелюбно.

– А можно поподробнее? – с ехидной ухмылкой я уселся напротив и потянул к себе бутылку.

– Я нашла телефон твоей новой стервы, – торжественно объявила жена.

– Какой телефон? – я уже догадался о своем промахе.

– На салфетке, губной помадой.

– Ах, на салфетке. А как ты её нашла? Понимаю, случайно оставила свои сигареты в моём кармане?

– Да, представь себе.

Жена сделала большой глоток. У неё дрожали руки. Она всегда умела разыграть из себя разгневанную жертву супружеской измены. Эдакий Отелло в юбке. «Ладно, подыграю ей. Пусть выпустит пар», – подумал я и сказал:

– Продолжай.

– Я позвонила этой стерве и выложила всё, что о ней думаю.

– Ты всё правильно сделала.

Голос мой был пропитан издевкой, и «актриса» взорвалась, почти натурально.

– Заткнись, сволочь! – она замахнулась пустым стаканом.

– Если ты его в меня бросишь, – сказал я ледяным тоном, – то обещаю, что эту бутылку я разобью о твою голову.

Она затряслась, хохоча, как истеричка, и бросила но, разумеется, промахнулась. Тут нашу «семейную идиллию» нарушила соловьиная трель моего мобильного телефона. Прежде чем ответить, я взглянул на дисплей. Это была Люба.

– Привет! – весело сказала она.

– Привет. Ты где? – сухо спросил я, не спуская глаз с подозрительно притихшей жены.

– Загостилась с дочкой у подруги. А ты почему пропал?

Перед тем как ответить, я поднялся из-за стола и одарил свою благоверную презрительным взглядом. Мне стало ясно, что никуда она не звонила, а купила меня, как последнего лоха. Жена поняла, что я оценил её творческий талант, и её прищуренные глазки загорелись издевкой.

– Я к тебе сейчас приеду, Люба, – сказал я, чеканя каждое слово.

– Хорошо. Приезжай. Мы сейчас тоже будем, – отозвалась красавица.

Пухлые губки жены дрогнули в презрительной усмешке. Вероятно, она вообразила, что я, дабы не тянуть резину, прямо сейчас порву со своей пассией, а потом приползу домой, с цветами и шампанским, замаливать грехи. От этой её усмешки меня, что говорится, прорвало.

– Я люблю тебя, Люба! – крикнул я в трубку. – Люблю, ты веришь мне?

– Нет, конечно, – ответила она. – Но приезжай, я буду тебя ждать.

Сомнений больше не существовало. Они исчезли, растворились, растаяли, сгинули в небытие раз и навсегда! Три встречи, три короткие встречи резко изменили всю мою жизнь. Сделали её другой… Какой? Мне ещё предстояло в этом разобраться, но не тогда. Тогда я чувствовал, что люблю, люблю по-настоящему! Люблю и хочу быть любимым!

– Ну, и катись к своей чёртовой потаскухе, сволочь! – злобно прошипела жена.

Она осталась на кухне заливать обиду ледяным «Мартини», а я вышел в коридор, схватил куртку и ключи от джипа, громко хлопнул дверью и покинул дом.

Дождь лил как из ведра. Холодный осенний дождь в десять часов вечера десятого октября.

***

Прошлое растворилась в крахмальной белизне больничной палаты, как шипучая таблетка в стакане воды.

– Я же говорила, что тебе нельзя курить. Вот упрямый осёл, – сказала жена, протягивая мне пластмассовую кружку с минералкой.

– Где Люба? – прохрипел я сквозь кашель.

– Какая Люба?

Прежде чем продолжить разговор, обещавший быть «очень интересным», я дождался пока исчезнет раздражение в лёгких, вызванное табачным дымом. Жена, тем временем, подобрала с пола и выбросила в форточку недокуренную сигарету.

– Где Люба? – я почти шепотом повторил свой вопрос, стараясь говорить так, чтобы боль от сказанных слов отдавалась как можно тише в горевшей адским пламенем голове.

– Я не понимаю, о ком ты спрашиваешь?

Бледное лицо жены и интонация её голоса выражали вполне натуральное недоумение.

– Не валяй дурака. Ты прекрасно всё понимаешь! – Я попытался изобразить грозную гримасу. Наверняка она смотрелась смешно и глупо на лице, сплошь залепленном кусочками белого пластыря.

– В бреду ты не раз повторял это имя, – строго сказала жена. – Позволь узнать, кто такая эта Люба? Одна из твоих новых подружек?

– Телефонный номер губной помадой на бумажной салфетке, – ответил я.

На лице жены отразилась озабоченность.

– Я позову медсестру, – сказала она.

– Постой! – Едва не теряя сознание от боли, я схватил её за руку. – Ради Бога, перестань притворяться!

– Пусти. Ты пугаешь меня и делаешь больно.

Она отдернула руку и встала со стула.

– Извини. Только не уходи, – я застонал и заскрежетал зубами, чувствуя, что ещё немного и адское пламя в голове превратится во что-то ужасное.

– Хорошо, не уйду, но веди себя прилично, – предупредила она, возвращаясь на место.

– Договорились, – прохрипел я. – Налей мне ещё воды.

Боль терзала меня, не давала сосредоточиться. Не могло быть и речи о том, чтобы попытаться обдумать сложившееся положение и раскусить игру, затеянную женой. Уместнее было бы позвать медсестру и получить облегчение посредством укола или каких-нибудь пилюль, но я горел желанием разобраться и предпочел страдать.

– Помнишь тот вечер, накануне аварии? – начал я осторожно.

– Ещё бы, – недовольно фыркнула жена.

– Будь добра, напомни, что тогда произошло между нами.

– Зачем?

– Не спрашивай, а делай, как тебя просят.

Прежде чем заговорить, она отхлебнула минералки прямо из горлышка.

– Я вернулась домой от Лёльки около десяти и застала тебя на кухне. Ты хлестал «Мартини». Заканчивал вторую бутылку. Я спросила: «Что происходит?». А ты расхохотался как сумасшедший и ответил, что «наше дело дрянь, потому что один сообразительный фраер надумал подвинуть тебя из бизнеса». Потом ты начал ругаться, как последний сапожник. Я хотела уйти, чтобы избавить себя от этого представления, но ты швырнул в меня пустой стакан (хорошо ещё, что не попал) и заорал, что разобьёшь бутылку о мою голову, если я не стану тебя слушать. Мне было страшно. Ты вёл себя, как бандит с большой дороги. Хвалился какими-то криминальными связями, размахивал кухонным ножом и грозился, что убьешь какого-то «продажного Мишку». Потом тебе позвонил Семён. Ты договорился о встрече и ушёл.

Жена замолчала, прополоскала горло минералкой, и не успел я опомниться, как она заговорила снова.

– А знаешь, что случилось потом?

– Что? – с трудом выдавил я, чувствуя, как уже знакомый мне холодок тревожно пробежал по спине и, превратившись в тупую боль, врезался в сердце.

– Ты отвлекся за рулём и наткнулся на грузовик, а потом твой джип отбросило на автобусную остановку…

– Не надо, – прошептал я, давясь от нехватки воздуха, но она не унималась.

– На остановке находились молодая женщина с пятилетней девочкой…

– Прекрати! – крикнул я срывающимся голосом.

Перед глазами возник двадцать пятый кадр: белое лицо Любы с глазами полными ужаса, в ушах зазвенели слова её дочери. «Он – плохой дядя», и в следующий миг вокруг меня сгустилась непроницаемая чернота.

***

Загрохотал подъехавший поезд. Двери отворились. Возникший из ниоткуда людской водоворот подхватил меня и потащил в душную тесноту вагона, тогда как моя кареглазая красавица осталась на платформе.

«Ещё немного, и она навсегда исчезнет из твоей жизни», – больно кольнуло в голове. Эта мысль заставила испытать ужасные муки. Выбраться из вагона не представлялось возможным, и тогда, глядя ей в глаза, я громко крикнул, стараясь перекричать гудевшую толпу:

– Где!?

Сделав неопределённый жест рукой, она что-то сказала. Двери захлопнулись и поезд, стуча колесами, умчал меня от Любы в тоскливую кишку туннеля.

Мне показалось, что я не услышал её слов. Нет. Я их всё-таки услышал. Она сказала: «Прощай, Горемыка».

10 октября 2006

IV. Поездка к мертвецам

Эпиграф:

- Когда истина становится опасной – из неё делают легенду.

«Театр мистера Фэйса».

Глава первая

Утром 4 ноября 1872 года я прибыл в Калькутту по неотложным делам моей торговой компании. Каково же было мое удивление, когда в отеле Спенсера посыльный вручил мне письмо с приглашением на ужин к одному из членов индийского совета. Я не был с ним знаком, но уже давно мечтал познакомиться, и потому у меня и мысли не возникло отклонить этот неожиданный подарок судьбы. Явившись в назначенный час в указанное место, я встретил среди прочих гостей друга детства, сэра Генри Ллойда, с которым не виделся уже много лет. Мы разговорились. Сэр Генри с присущей ему настойчивостью принялся уговаривать меня посетить его новое бенгало в Лахоре, обещая сразить наповал «лучшей в мире коллекцией холодного оружия». Вскоре я сдался, заверив, что непременно навещу его, как только улажу дела в столице, и по прошествии двух недель мне представился случай сдержать данное обещание.

***

Коллекция холодного оружия, под которую Сэр Генри отвел целое крыло своего дома, превзошла все мои ожидания. Она была великолепна. И целый день, позабыв обо всем на свете, я с восхищением разглядывал ее экземпляры, слушая подробные рассказы моего друга о каждом из них.

На следующее утро, после завтрака, расположившись в плетеных креслах на широкой веранде с изящными колоннами, мы курили сигары, любовались живописной растительностью тропического сада и мило беседовали.

- Признаюсь вам, дорогой Чарльз, в последнее время жестокие приступы меланхолии все чаще и чаще навещают меня, точно навязчивые кредиторы, — сэр Генри устало улыбнулся. — И чтобы противостоять этим непрошенным визитерам, мне приходится прибегать к разным ухищрениям, порою не только смертельно опасным, но и сомнительным относительно законности… Но теперь я занят подготовкой к путешествию, которое обещает быть не труднее воскресной прогулки в Грин-парке.

- Полагаю, вы не собираетесь снова встать под знамена Утрама? – спросил я, намекая на участие моего собеседника в подавлении мятежа сипаев.

- Нет, – успокоил меня сэр Генри, — это сугубо частное предприятие. Хотите, расскажу?

- А у меня есть выбор?

- Боюсь, что его у вас нет!

- Генри, вы ставите меня в затруднительное положение, – я постарался придать лицу хитрое выражение ростовщика, которому только что принесли в заклад краденое, — пообещайте, по крайней мере, что ваше откровение не скомпрометирует честного человека и не приведет его на эшафот.

- Клянусь кончиком этой сигары – ваша репутация не пострадает. А что касается шеи, уверяю – веревка ей не грозит! — воскликнул сэр Генри. При этом глаза его радостно сверкнули.

- Ну что ж, в таком случае я с удовольствием выслушаю вас.

- Хорошо! – сэр Генри демонстративно потушил сигару о каблук и начал свой рассказ. — Два года тому назад мне в руки случайно попали путевые заметки знаменитого арабского исследователя и путешественника ибн Мухаммеда эль Рашида….

- Надеюсь, что при этом никто не пострадал?

- Не перебивайте, Чарльз, а не то я разозлюсь и распоряжусь соорудить эшафот для одного известного вам острослова.

- Умолкаю и впредь буду нем как рыба.

- Договорились, – сэр Генри погрозил мне указательным пальцем и продолжил прерванный рассказ. — Следует заметить, что Рашид был человеком предусмотрительным и имел обыкновение переводить свои арабские записи на французский, а после отправлять готовый перевод почтой в Карачи, где проживал его поверенный в делах. Именно французский дубликат и показал мне бенареский раджа, с которым до недавнего времени я состоял в приятельских отношениях. Видели бы вы, дорогой Чарльз, в каких жутких условиях хранилась эта бесценная жемчужина! Но стоило мне проявить заинтересованность в приобретении, как старый мошенник наотрез отказался ее продать или обменять, решив, что я собираюсь его надуть. — Сэр Генри презрительно фыркнул и насупился. Но уже через три секунды на его загорелом лице расцвела лукавая улыбка, — Впрочем, откровенно говоря, так оно и было. Ну что ж, вместо оригинала пришлось довольствоваться копией. А этот пронырливый скряга пусть благодарит судьбу, что родился на тридцать лет раньше меня, а не то я бы не преминул вызвать его на дуэль и подстрелил как куропатку.

- Подозреваю, что он вам здорово насолил, — вопреки обещанию я нарушил молчание.

- Да ну его к дьяволу. Вернемся лучше к запискам Рашида, — сэр Генри умерил пыл, — не стану вас утомлять дословным пересказом этого документа, а передам только самую суть. Итак, документ разбит на пять частей. Первая часть содержит письмо Рашида к поверенному, вторая – пересказ древней легенды, третья – математические расчеты, четвертая – описание одного происшествия и, наконец, пятая – это подробная карта местности.

В письме к поверенному нет ничего, заслуживающего внимания, поэтому сразу перейду к легенде. Она гласит:

«В августе 326 года до нашей эры близ реки Гифасис (современное название – Биас), измученное вконец тропическими дождями, болезнями и прочими напастями, войско Александра Македонского наотрез отказалось подчиниться воле царя и продолжить вторжение в Индию. Разгневанный Александр уединился в ставке, позвал прорицателя (некого старца Фиалеса родом из Афин) и под страхом смерти велел тому указать выход из сложившегося положения. В ответ на угрозу царя гордый старец горько усмехнулся, а после разразился длинной тирадой, где назвал виновницей последних неудач Александра богиню Гекату. «Владычица темных сил обиделась на недостаток внимания со стороны царя и, чтобы задобрить богиню, царь должен воздвигнуть ей храм на берегу Гифасиса. Только когда последний камень займет место в кладке и, обладающая факелом, бичом, кинжалом и змеей трехтелая статуя Гекаты встанет на пьедестал, богиня сменит гнев на милость и позволит Александру продолжить победоносный поход», — закончил речь Фиалес и замертво рухнул к ногам изумленного царя.

Храм был построен в кратчайшие сроки. Александр принес богатые жертвы Гекате и устроил в ее честь военные игры, а после вновь обратился к армии с речью, убеждая ее двинуться вместе с ним дальше — на восток к берегам великого Ганга. Но все его усилия оказались напрасными. Вопреки предсказанию старца, падшая духом армия отказалась продолжить поход. Пришлось царю уступить и повернуть обратно к реке Идасп.

За храмом было поручено присматривать нескольким жрицам и малочисленному отряду воинов, состоявшему преимущественно из азиатов. Вскоре, после ухода армии, восстали местные племена асаккенов. Асаккены напали на македонский отряд и в коротком бою перебили всех его воинов. Потом они ворвались в храм и, умертвив жриц, принялись его осквернять. И тогда храм исчез вместе со всеми, кто в нем находился – мертвыми и живыми, а на его месте осталась выжженная земля. Эта земля с тех самых пор никогда не зарастает ни деревьями, ни кустарником, ни травой».

Сэр Генри прервал свой рассказ, подозвал слугу, необычайно долговязого и худого индуса по имени Санджай, и велел тому принести бутылку шотландского бренди и два бокала. Потом обратил свой потухший взор на меня и сказал задумчиво и устало:

- Ни у Плутарха, ни у Геродота нет и тени намека на это происшествие. Они утверждают, что на берегу Гефасиса Александр воздвигнул двенадцать жертвенников в виде башен, где принес благодарственные жертвы двенадцати великим богам. Геката не удостоилась подобной чести, так как не являлась великой богиней. Единственная деталь, свидетельствующая в пользу легенды Рашида, это совпадение дат. Александр покинул берега Гифасиса в конце августа, а 13 и 14 августа — традиционные дни, когда в Греции устраивался фестиваль Гекаты. Но одного этого совпадения явно недостаточно, чтобы поверить легенде. Вы, наверное, недоумеваете, дорогой друг, зачем я вам все это рассказываю?

- Нет, отчего же? Я нашел вашу историю забавной, – ответил я.

- Она еще не закончена, — сэр Генри таинственно улыбнулся, — еще не закончена, Чарльз, — повторил он, принимая бокал с бренди из рук вернувшегося слуги.

Я последовал его примеру. Глоток холодного бренди приятно обжег горло. Я поставил недопитый бокал на маленький круглый столик и приготовился слушать продолжение истории.

- В третьей части заметок Рашид приводит сложные математические расчеты, основанные на астрологических наблюдениях за движением луны, звезд и комет. Дополняет их всякого рода цитатами, взятыми из предсказаний известных оракулов прошлого, в том числе и Нострадамуса, но особенно подробно — мистическими измышлениями итальянского чернокнижника Франческо Прелати. В финале этой замысловатой логической цепочки (на первый взгляд местами довольно спорной) рождаются две даты. Первая – 29 июня 1834 года. Вторую назову несколько позже.

Сэр Генри прокашлялся:

- Вот мы и добрались до четвертой части документа:

«28 июня 1834 года Рашид явился на выжженную землю в сопровождении трех слуг-персов и дюжины туземцев, нанятых в ближайшей деревне, разбил неподалеку лагерь и принялся ждать наступления следующего дня. На рассвете 29 июня он увидел густой туман, настолько густой, что в нем легко можно было спрятать вытянутую руку. А когда туман отступил, перед восхищенным взором араба предстал исчезнувший храм Гекаты. Суеверные туземцы в ужасе разбежались, оглашая окрестности дикими воплями, а персы попадали на колени, уткнулись лбами в землю, заткнули ладонями уши и принялись бормотать молитвы. Пришлось Рашиду любоваться этим «восьмым чудом света» в гордом одиночестве, а вдоволь налюбовавшись, он стал убеждать испуганных слуг войти вместе с ним в храм. Но ни удары плетью, ни уговоры, ни золото не смогли поколебать упорства, с которым дрожащие, точно в тропической лихорадке, люди отказывались подчиниться воле своего господина. Найти других спутников Рашид не успел. Через два часа туман вернулся и, поглотив восьмое чудо света, бесследно растаял вместе с ним в течение какой-нибудь минуты».

Сэр Генри замолчал и сделал знак застывшему неподалеку Санджаю. Индус приблизился, извлек бутылку бренди из отдаленно похожей на кувшин — керамической посудины, наполнил бокал хозяина и вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Тогда, вернув бутылку обратно, слуга не спеша возвратился на свой пост.

- Вторая дата, указанная в записках Рашида – 30 ноября 1872 года. Она наступит через двенадцать дней, – медленно произнес сэр Генри, поднося к губам бокал с бренди.

- И вы, полагаю, всерьез вознамерились проверить этот «правдивый» рассказ вашего араба.

- А какие у вас есть основания сомневаться в его правдивости? – ответил вопросом на вопрос сэр Генри.

- Но, позвольте, любезный друг, вы сами не далее как десять минут тому назад заметили, что находите только одну незначительную деталь, свидетельствующую в пользу….

- Вы невнимательно слушали, — сухо перебил меня сэр Генри, — Моя оценка касалась непосредственно легенды, а не всего документа.

- Значит, у вас есть и другие детали? – спросил я, делая вид, что не заметил его бестактности.

- Безусловно.

- И какие же?

- В моей коллекции древностей хранятся еще два письма Рашида и, сверив почерки, я убедился, что документ, попавший к мошеннику-радже, подлинный. Проследив жизненный путь знаменитого путешественника по отзывам его современников в письмах, газетных заметках и мемуарах, я не нашел ни одного факта, указывающего на то, что он имел привычку фантазировать или устраивать мистификации. Напротив, как его друзья, так и враги, свидетельствуют, что это был человек, щепетильно относившийся ко всему, что касалось дела чести. А история, приключившаяся с храмом Гекаты, которую он привел, могла быть умышленно искажена и преобразована из факта в легенду. Если вам будет угодно, я легко объясню, как и почему это произошло.

- Сделайте милость.

- Пожалуйста. Тщеславный Александр запретил биографам упоминать о храме Гекаты. Причина? Страх, досада, гнев, еще что-нибудь. Схожими превращениями из действительности в миф и обратно пестрит весь период античности. Возьмите гомеровскую «Илиаду». Многие века сотни ученых мужей пытаются, образно говоря, отделить в ней зерна от плевел. И кто из них преуспел больше, кто меньше, одному Богу известно. Вот взгляните.

Сэр Генри достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его мне. Я взял и развернул. Это была довольно умело прорисованная от руки подробная карта местности, с указанием реки, деревни, рисовых полей и бамбуковой рощи. Каждый объект был обозначен римской цифрой, а также арабскими и французскими словами. В центре рисунка стоял жирный крест. Рядом с ним, в скобках, была указана широта и долгота.

Вдруг я почувствовал какой-то дискомфорт и, чтобы от него избавиться, поежился в кресле и на миг оторвался от изучаемой карты. В то же мгновение мой взгляд случайно наткнулся на взгляд сэра Генри, и, признаюсь, я вздрогнул от неожиданности. Его наполненные кровью глаза сверкали алчным и вместе с тем совершенно безумным блеском, будто глаза проголодавшегося хищного зверя, который после многих часов, проведенных в засаде, увидел наконец долгожданную добычу. Он понял, что выдал себя, смутился и подозвал слугу, чтобы наполнить очередной бокал.

От приподнятого настроения не осталось и следа. «О-о-о, — подумал я, — Да здесь, кажется, попахивает настоящим помешательством. Мой бедный Генри тронулся умом, разгадывая логические шарады другого безумца».

Теперь уже стало понятно, что в ту минуту само провидение указывало путь к спасению, но я, на свою беду, не сумел им воспользоваться.

- Обладая картой, я нашел выжженную землю, — нарушил тягостное молчание сэр Генри, — она действительно существует. Опросил старожилов деревни, из которой были набраны охотники и носильщики, сопровождавшие Рашида, и они почти дословно подтвердили его рассказ. Кстати, не могу не упомянуть и о занятной игре слов. В переводе с местного диалекта на английский язык деревня носит название «Безымянная». «Безымянной» древние греки называли смерть, и именно так — «Безымянная», называет Гекату Шекспир в «Макбете». «Еще одно совпадение», — скажете вы. На это у меня имеется следующий аргумент, самый веский из всех. Но, чтобы не выглядеть голословным, я предъявлю его вам только на месте.

- На месте? – я притворился, что не понял, куда он клонит.

- Да, любезный Чарльз, на месте. В моей экспедиции найдется одна свободная вакансия для старого проверенного товарища. А чтобы раз и навсегда покончить с вашими сомнениями, с которыми, как мне стало понятно, не сладит и легион мудрецов, я предлагаю заключить пари.

- Пари? Вот как? И каковы же условия?

- В выигрыше останется тот, кто окажется прав. Если мой араб не солгал и утром 30 ноября храм Гекаты появится на этом самом месте, — сэр Генри ткнул указательным пальцем в жирный крест на карте, которую я уже успел ему вернуть, — то праздновать победу буду я. Но если он обманул или ошибся в расчетах, что по существу одно и то же, то я признаю свое поражение. Осталось только назвать подходящую цифру. Что вы скажете, Чарльз о….

Я вздрогнул второй раз на протяжении последних пяти минут и с любопытством посмотрел в непроницаемое лицо моего друга. Сумма, о которой шла речь, была очень внушительной, а я, как назло, задумал реформировать мою компанию и остро нуждался в дополнительных средствах.

«Разумеется, никакого исчезнувшего храма не существует, а утверждать обратное может только психически ненормальный. Из этого следует, что деньги сами плывут ко мне в руки, но благородно ли будет воспользоваться одержимостью больного человека? — думал я, нервно постукивая кончиками пальцев по изогнутым поручням кресла. — И, кроме того, это путешествие… Мне уже сорок два года, а в сорок два года совсем не хочется отдаляться от цивилизации и забираться в глухие дебри. Мало ли что там может случиться? Но, черт возьми, пятьдесят тысяч фунтов!»

Соблазн был слишком велик.

- Ну, что же вы медлите, Чарльз? Не узнаю вас, старина! – сэр Генри громко расхохотался, и этот его хохот развеял последние сомнения.

- Будь по-вашему, — холодно сказал я, — пари принято. Вот моя рука.

Глава вторая

Путешествие из Лахора в «безымянную» деревню заняло немногим более двух дней и, благодаря вполне сносным почтовым дорогам Индостана и блестящей эрудиции сэра Генри, не стало для меня обременительным.

В честь нашего прибытия жители деревни устроили пышный праздник. Надо сказать, что по понятным причинам мой друг утаил от них истинные намерения экспедиции, и остается только гадать, какой бы прием нас ожидал, узнай они правду.

Местная «аристократия» из сикхов в замысловато скрученных тюрбанах, с бородами до колен и усами, подвязанными на затылках, составила нам компанию за праздничным ужином. Широко улыбаясь заискивающими улыбками, почтенные бородачи время от времени обращались ко мне на хинди с каким-нибудь вопросом или пожеланием. Сэр Генри делал вид, что переводит, а на самом деле бессовестно потешался над ними, выискивая смысловые и речевые несуразности. У него был прирожденный талант без труда находить недостатки, даже там, где их не было и в помине.

В качестве кушаний нам предложили отведать кофту (жаренные мясные шарики), запеченных на углях куриц в пикантном соусе, пури (индийский хлеб), вареный рис, различные лепешки и фрукты, а из напитков – манговый сок и рисовую брагу, которую называли «арракой». Несмотря на обильное угощение, выставленное жителями деревни, сэр Генри настоял на том, чтобы на нашем столе присутствовала и еда, приготовленная его личным поваром из продуктов, доставленных из Лахора. Во избежание желудочных болей, он строго рекомендовал мне употреблять в пищу только ее.

На протяжении ужина нас развлекали три искусные танцовщицы в ярких, точно тропические цветы, сари и пенджаби. Красавицы задорно топали босыми ступнями, стреляли глазками и сражали наповал ритмичным бряцаньем доброй сотни браслетов из фальшивого золота. Им вдохновенно аккомпанировал квартет музыкантов, главным достоинством которого (как заметил мне сэр Генри) «являлось умение извлекать самые фантастические звуки из инструментов, предназначенных для забивания гвоздей».

После ужина, сопровождаемый почетным эскортом из шести факельщиков, каждый из которых от выпавшей на его долю чести сиял ярче, чем факел в его руке, я проследовал в большую хижину, где меня поджидал приятный сюрприз — обустроенная на европейский манер спальня. Слуга-индус помог мне раздеться, и я, погрузив в мягкую постель усталое тело, быстро забылся глубоким и безмятежным сном.

***

На другой день, после завтрака, практически налегке, наша экспедиция выступила в пешем строю из гостеприимной деревни и двинулась по узкой тропинке между густыми бамбуковыми зарослями к приготовленному заранее лагерю у «выжженной земли». Кроме меня и сэра Генри в состав экспедиции входили еще семеро мужчин: португалец Фабио, два англичанина – Вильям и Джек и четверо индусов – Нагарадж, Кумар, Рави и Санджай.

- Эти люди больше чем просто слуги, дорогой Чарльз, — с гордостью отозвался о наших спутниках сэр Генри. — Все они бывшие солдаты и мои старые товарищи, готовые, если понадобится, шагнуть к черту в пасть и заставить его подавиться!

Глядя на суровые лица ветеранов, потемневшие от солнечных ожогов и многих выпавших на их долю испытаний, со следами звериных когтей, винтовочных штыков и сабельных клинков, я без колебаний поверил словам сэра Генри, проникся уважением к ним и утвердился в мысли, что, пока они рядом, мне нечего беспокоиться за мою жизнь.

Путь от деревни до лагеря отнял у нас два часа и прошел гладко, если не брать в расчет одного происшествия, о котором я не могу умолчать.

В какой-то момент, идущий в авангарде с винтовкой наперевес, гибкий точно лань разведчик-индус Рави, остановился и, указав пальцем в сторону небольшого оврага, взволнованным голосом сказал что-то на хинди. Когда вместе с остальными я приблизился к нему, то похолодел от ужаса, заметив как огромный, не меньше шести метров в длину, сетчатый питон медленно заглатывал молодого оленя аксиса.

- Не хотел бы я закончить свой век как этот бедняга, — угрюмо проворчал низкорослый коренастый португалец Фабио.

- Кого ты имеешь в виду, оленя или питона? Олень умер легко – ему свернули шею, а питону грозит мучительная смерть от несварения желудка, – усмехнулся сэр Генри.

- Боюсь показаться невежливым, сэр Генри, но на этот раз вы ошибаетесь. Питон прекрасно справится со своей добычей, — сказал Фабио и прибавил несколько слов на хинди, обращаясь к Рави.

Тот ответил, и тогда сэр Генри злобно закричал на него, а потом повернулся лицом к оврагу и прибавил еще что-то, но уже на другом языке, насколько я мог разобрать, древнегреческом.

- Что произошло? – поинтересовался я несколько позже у седовласого великана Вильяма, который вместе с долговязым Санджаем (тем индусом, что разливал нам бренди на веранде) был приставлен ко мне сэром Генри в качестве денщика.

- Фабио спросил у Рави, как он думает, переварит питон оленя или нет, и Равви ответил, что переварит, а потом прибавил, что это дурной знак. Сэр Генри принялся бранить его и сказал, что «такими высказываниями Рави накличет на нас беду». Еще он сказал питону: «Тебе не удастся меня запугать», — добавил Вильям.

- Ты понимаешь древнегреческий? – удивился я.

- Да. Хозяин обучил меня этому языку. Он пытался обучить и Джека с Брендоном, но те…

- Брось болтать попусту, — перебил Вильяма внезапно поравнявшийся с нами сэр Генри, — чаще крути головой и следи за дорогой. А вы, Чарльз, не слушайте этого бездельника. Он любит приврать по любому поводу. Лучше, давайте-ка, я расскажу вам одну замечательную историю, произошедшую со мной при осаде Лакнау.

И мой друг с жаром углубился в воспоминания о рвах и колодцах, заваленных до краев грудами окровавленных трупов; о храбром пехотном капитане, которого, подобно Ахиллесу, подстрелили в пятку; и о хитром мятежном факире, которого стали привязывать к жерлу пушки, чтобы расстрелять, а он взял и умер от разрыва сердца.

Я слушал рассеянно. Мне все не давал покоя случай у оврага.

«Неужели он обратился к питону на древнегреческом языке? Нет. Не похоже. Тогда, кому были адресованы его слова? Ну, не Вильяму же! Как выяснилось, он единственный из нас владеет языком Гомера и Софокла».

И тут я вспомнил другие слова сэра Генри: …«Обладающая факелом, бичом, кинжалом и змеей трехтелая статуя Гекаты встанет на пьедестал»… Факел, бич, кинжал и змея – все это символы богини! Питон, заглатывающий оленя… питон, то есть змей, чей облик приняла Геката, а олень? Исходя из логики слов моего несчастного друга, который, бесспорно, разглядел в происходящем в овраге зловещее пророчество темных сил, олень — это он сам или… все мы, те, кто явились на проклятую землю, чтобы увидеть храм «безымянной» богини. Вот еще одно совпадение, которое сэр Генри по праву может занести в свою коллекцию веских аргументов. А если не совпадение? Как там у классика? «Богиня обиделась на недостаток внимания». Позвольте узнать, дорогой друг, а на что ей теперь обижаться? Господи, кажется, только что на свет явился еще один одержимый!

Сделав такой неутешительный вывод, я перестал ломать голову и внимательнее прислушался к очередному «героическому» рассказу сэра Генри.

***

29 ноября, в час пополудни, наш отряд достиг конечной цели путешествия – лагеря у выжженной земли.

Еще год назад по распоряжению сэра Генри рабочие, нанятые в деревне, отвоевали у джунглей клочок земли, обнесли его бамбуковым частоколом с воротами и калиткой и соорудили внутри пять военных палаток, очаг для приготовления пищи под навесом и несколько хозяйственно-бытовых построек. К слову сказать, те же рабочие потрудились и на строительстве дороги от деревни до лагеря. И хотя дорогой это недоразумение можно было назвать только с большой натяжкой, я мысленно отметил тот факт, что навязчивая идея моего друга обошлась ему недешево.

Теперь в лагере дожидались нашего прибытия еще трое ветеранов — англичанин Брендон и два индуса – Прадиб и Муту. Таким образом, объединенный отряд насчитывал уже двенадцать человек.

Глава третья

- Ну, что вы скажете на это, Чарльз? – победно воскликнул сэр Генри, указывая широким жестом на открывшийся перед нами черный прямоугольник голой земли площадью не более восьмидесяти квадратных метров. Он выглядел одиноким островком посреди зеленого моря растительности, преимущественно бамбука и кое-где рожковых деревьев, магнолий, бука и пандуса.

- Любопытно. Внешне очень похоже на срез угольной шахты, — ответил я, опускаясь на корточки, зачерпывая ладонью и поднося поближе к глазам легкую рассыпчатую горсть черной породы. – Действительно, размельченный каменный уголь.

- И откуда, по-вашему, ему здесь взяться? – усмехнулся сэр Генри, грузно опираясь на длинное охотничье ружье с богатой отделкой.

- Не знаю, — иронично ответил я. – Я не геолог. Возможно, это еще одна загадка природы или… самое веское доказательство существования вашего храма.

- Вот здесь вы промахнулись, Чарльз. Эй, Муту, покажи-ка мистеру Бенксу твою находку!

Последние слова моего друга были обращены к маленькому юркому слуге-индусу, который вместе со своим братом, разведчиком Рави, расположился в нескольких шагах от нас и внимательно следил за джунглями. Муту широко улыбнулся, обнажив два ряда безупречных жемчужно-белых зубов и, повернувшись к нам спиной, вприпрыжку поспешил к частоколу.

- Вы пробовали копать вглубь? – спросил я, выпрямляясь и вытирая испачканную ладонь.

- Мне нравится наблюдать за ходом вашей мысли, Чарльз. В ней угадывается основательность и коммерческий интерес. Но я «копал», как вы изволили выразиться, по другой причине и через два метра уперся в глинистую почву. Так что промышленная разработка исключена. Между прочим, эти раскопки и позволили отыскать то, что я собираюсь вам предъявить… Он был оставлен на самом краю выжженной земли, можно сказать, на самой границе.

- О чем это вы?

- Не спешите, сейчас узнаете.

В эту минуту из калитки выступил Муту, осторожно неся в правой руке перед собой что-то небольшое, завернутое в тряпицу. Прежде чем передать свою ношу мне, он почтительно поклонился и приложил к груди свободную ладонь. Я одобрительно кивнул, с подчеркнутой аккуратностью взял предложенный сверток, приподнял двумя пальцами край тряпицы и, заглянув под него, обнаружил глиняную табличку. На ней имелась комбинированная надпись, нацарапанная на древнегреческом и арабском языках.

- Что это? – я недоуменно покосился на сэра Генри.

- Не желаете разглядеть его получше? Уверяю вас, Чарльз, он того стоит, – отозвался сэр Генри, наблюдая за мной с явной обеспокоенностью.

Немного помедлив, я осторожно взял глиняную табличку в правую руку, и в ту же секунду перед глазами у меня потемнело, а по телу пробежала болезненная судорога.

- Что с вами, Чарльз? – голос сэра Генри казался чужим и далеким.

- Мне что-то…

Я провел ладонью по лицу, прогоняя внезапную слабость, затем пристально посмотрел на табличку и заговорил, с трудом ворочая непослушным языком:

- Вы будете смеяться, но мне показалось, что ваша находка… она высасывает… жизненные соки.

- Вы тоже это почувствовали? – оживился сэр Генри.

- Что почувствовал?

- Силу артефакта, — ответил мой друг и добавил несколько слов на хинди, обращаясь к застывшему Муту.

Слуга наклонился, подобрал с земли тряпицу, которую я успел обронить, и протянул руку за табличкой.

Удивительное это было ощущение. Невзирая на очевидный вред, причиняемый здоровью, я не хотел с ней расставаться. Видя мое замешательство, Муту сам взял артефакт, предусмотрительно накрыв его сверху тряпицей, завернул и, сгорбившись под гнетом ответственности, понес обратно в лагерь.

- Что на ней написано? – чуть слышно пробормотал я, провожая потерянным взглядом удаляющегося индуса.

- «Я вхожу» и подпись – «ибн Мухаммед эль Рашид», – насмешливо ответил сэр Генри и, заметив мое удивление, прибавил: — Да, мой любезный Чарльз, он вошел в храм Гекаты.

- И не вышел?

- Нет, не вышел.

Я задумался, припоминая все сказанное им ранее и сопоставляя со словами, прозвучавшими теперь, при этом не только интуитивно, но и буквально физически ощущая скрытый подвох. Минута проходила за минутой, а мне все никак не удавалось его нащупать. Нечто подобное, вероятно, испытывает игрок в покер, десять раз кряду проигравший шулеру, но так и не сумевший подловить того на плутовстве. Все это время сэр Генри не спускал с меня глаз, и на его лице сияла снисходительная усмешка. В конце концов не найдя аргументов, я не выдержал и, как тот игрок, принялся упрекать моего друга, дав выход отрицательным эмоциям:

- А как же ваше письмо с поручением к поверенному в Карачи, карта и все остальное? И, черт возьми, почему вы не сказали раньше?

- Вы желаете разорвать пари?

- Нет, но…

- А что касается остального, так я не вижу никаких противоречий. Перед тем как войти, Рашид передал документы одному из своих персов…. Не знаю точно, где на них напали, в деревне или по дороге в Лахор, но на них напали. Вот почему документы вместо того, чтобы попасть к поверенному, попали в другое место, где и хранились, пока наконец не открылись глазам того, кто сумел по достоинству их оценить.

- А расследование. Что показало расследование?

- О каком расследовании вы говорите? Если вас интересует официальная версия, то извольте: согласно официальной версии Рашид был растерзан тигром-людоедом, и его тело так и не нашли, как и тела его персов. Готов биться об заклад, что их и не искали, потому что если вы заметили, любезный Чарльз, мы с вами находимся в джунглях, а не в Лондоне и даже не в Лахоре. Оберегая покой своей души, он не решился доверить тайну бумаге, и если бы не глиняная табличка, на которую совершенно случайно наткнулся Муту, то мы с вами никогда бы не узнали, что же произошло на самом деле.

- Вы сказали: «Оберегая покой своей души»… Не понимаю.

- Его бы наверняка подвергли такфире (арабской анафеме). Мусульманское духовенство имело все основания превратно истолковать эту… ммм… — сэр Генри слегка замялся, — я хотел сказать «смерть», но, пожалуй, правильнее будет сказать – исчезновение… но, кажется, Чарльз, нас с вами зовут к обеду.

Увлеченный разговором, я не заметил, что наш повар — пузатый Нагарадж, выглянул из калитки и ждал, нетерпеливо теребя измазанный какой-то дрянью длинный белый фартук, когда мы наговоримся и позволим высказаться ему. Поймав вопросительный взгляд господина, повар прощебетал что-то на хинди и, получив односложный ответ, исчез за частоколом.

- Пойдемте, Чарльз, а не то старый Нагарадж рассердится и задаст нам настоящую трепку. Видели бы вы этого молодца лет десять тому назад. С каким эстетическим наслаждением нанизывал он на штык тела врагов, а теперь нанизывает только ягнят на вертел. — Сэр Генри тяжело вздохнул, затем хитро подмигнул Рави, повесил ружье на плечо и неторопливо двинулся к лагерю, насвистывая под нос что-то веселое.

Тут у меня с глаз будто пелена спала. Мне стало понятно, что наша встреча на ужине у индийского советника была не случайной.

- Постойте-ка, Генри, — крикнул я ему вдогонку, — Вы, кажется, забыли мне рассказать еще кое-что?

Он замер, не оборачиваясь, и перестал насвистывать.

- Признайтесь, это вы устроили приглашение на ужин в Калькутте?

- У вас разыгралось воображение, Чарльз, — лениво отозвался он и зашагал дальше.

- Зачем я вам понадобился? Зачем?

Он не ответил, только опять засвистел под нос веселый мотивчик.

Глава четвертая

Позже, войдя в палатку, где была устроена столовая, я замер в нерешительности у входа: за обеденным столом были почти все участники экспедиции. Отсутствовал только долговязый Санджай, выставленный на часах, да Муту, застывший у меня за спиной, точно тень (сэр Генри приставил его ко мне вместо Вильяма, который неожиданно потребовался для других работ). Надо сказать, что мы всегда питались отдельно от слуг, и никогда раньше в моем присутствии сэр Генри не позволял себе подобных вольностей с ними. Впервые столкнувшись с этим, мягко говоря, чудачеством, я, не знал, как на него реагировать.

- Не стесняйтесь, любезнейший мистер Бенкс, проходите, садитесь, а я уж прослежу за тем, чтобы мои головорезы не слишком докучали вам своими языками и не портили аппетит байками о пытках и висельниках, — сэр Генри широко улыбался. — Ну, что же вы застыли? Разве вас не прельщает запах жаренного на вертеле по-гречески ягненка? Это, скажу я вам, не какая-нибудь жалкая курятина, или, к примеру, рисовая лепешка, а настоящая пища Богов! А может быть, вам недостает вчерашнего оркестра? Фабио, живо тащи свою боцманскую свистульку. Будешь играть нам «Лунную сонату», а Джек с Вильямом разуются и спляшут танец живота. Нет, пожалуй. Джек, ты не годишься. У тебя впалый живот. Тебе приклеим бороду из пакли, как у старых болтунов из «безымянной» деревни. Будешь улыбаться и бормотать всякий раз, когда мистер Бенкс потянет вилку к тарелке: «Я рад, что многоуважаемому гостю понравилось наше угощение». Ничего не поделаешь, Нагарадж, придется тебе плясать вместо Вильяма, твой живот в полном порядке. Только прежде постирай свой фартук, а не то мистер Бенкс решит, что ты исполняешь танец голодного людоеда.

К происходящему можно было отнестись двояко — оскорбиться и уйти или принять как шутку. После минутного колебания я выбрал второе и сказал, стараясь выглядеть беспечным:

- Не ставя под сомнение мастерство наших артистов, я, тем не менее, музыке и танцам предпочту общение с человеком, чей язык длиннее якорного каната, острее черного перца и красноречивее всех вместе взятых языков из Вестминстерского дворца.

- Клянусь всеми пятнами на фартуке Нагараджа, отлично сказано, мой дорогой Чарльз! – весело воскликнул сэр Генри, поднимая две высокие глиняные чаши, наполненные вином. – Остается только провозгласить первый тост — за настоящую мужскую дружбу!

Я учтиво поклонился, проследовал на приготовленное для меня место во главе стола, подхватил протянутую чашу и единым махом осушил ее до дна, под одобрительные возгласы ветеранов.

***

«Так кто же он на самом деле — исследователь далекого прошлого, одержимый безумной идеей, или злодей, замышляющий подлость? Впрочем, первое отнюдь не мешает второму. А может быть, он понял, что проиграл пари и готовит для меня какой-нибудь сюрприз? Пятьдесят тысяч деньги не малые, даже для него, и кто знает, на что он готов пойти, чтобы сохранить их? Но ты тоже хорош! Видел однажды его хищный взгляд, видел и все же рискнул «прогуляться в Грин-парке». Польстился на легкую наживу — теперь пеняй на себя».

Я старательно делал вид, что получаю удовольствие от происходящего за столом состязания балаганных паяцев, где сэр Генри, бесспорно, был главным действующим лицом, а зародившиеся на выжженной земле подозрения не давали покоя и бередили душу, точно свора гончих псов загнанного оленя.

Тем временем красное вино лилось рекой, не только развязывая языки, но и стирая узкую грань, разделявшую господина и его слуг. «Обещанные» рассказы о пытках и висельниках следовали один за другим, взрывы хохота сменялись вспышками гнева, и в какой-то момент мне показалось, что я очутился в разбойничьей шайке, которая весело пировала в предвкушении богатой добычи. Пару раз мне хотелось встать и уйти, сославшись на усталость и недомогание, но что-то внутри подсказывало, что этого не следует делать. Тогда я усерднее налегал на вино, как вдруг…

***

- Ты не должен так говорить, Ифестион. Поберегись! – грозно воскликнул великан Вильям. Только это был уже не он, а… любимец Александра Великого – Кратер!

Я внимательно всмотрелся в его лицо, моргнул пару раз, стараясь прогнать внезапное наваждение. Затем медленно огляделся по сторонам и похолодел от ужаса.

Всё вокруг странным образом переменилось. Английская военная палатка превратилась в шатер Македонского царя, тростниковые циновки на земле — в яркие персидские ковры, простая глиняная посуда – в богатую утварь из золота и серебра, а обеденный стол, сколоченный из нескольких досок, увеличился в размерах, обзавелся кроваво-алой шелковой скатертью и наполнился различными диковинными яствами и напитками. Теперь за столом восседали уже не сэр Генри с его захмелевшими ветеранами, а Александр Македонский и его близкие друзья. Всех вместе с царем – одиннадцать. Я — двенадцатый.

Между Ифестионом и Кратером вспыхнул горячий спор. Кратер убеждал Александра выявить или, если понадобится, придумать зачинщиков мятежа, чтобы казнить на рассвете на глазах у всего войска, а Ифестион уговаривал царя не делать этого, дабы не чернить позором его прославленное имя. Оба грозных спорщика, разгоряченные вином и упорством противника уже готовы были обнажить мечи, чтобы решить свой спор в поединке, когда хранивший молчание Александр, поднял вверх правую руку. Все замолчали, а он обратился ко мне:

- А что думаешь ты, Птолемей?

- Я? – вопрос царя застигнул меня врасплох.

- Здесь нет другого Птолемея, — усмехнулся Александр.

- Да. Ты прав. Прав как всегда, но… — я задумался, решая, чью сторону мне принять…

- Тебе не обязательно принимать чью-либо сторону. Выскажи свое собственное мнение.

Мурашки побежали у меня по спине. Мне захотелось провалиться под землю. И тут я вспомнил легенду сэра Генри.

- Поговори с прорицателем.

- Ты хочешь, чтобы я отправился в Дельфы? – удивился Александр.

- Нет. Поговори с Фиалесом из Афин.

Все в недоумении уставились на меня. На минуту за столом воцарилась гнетущая тишина.

- Птолемей хочет, чтобы Александр повторил подвиг Одиссея — спустился в Аид, — рассмеялся Кратер, но царь грозно сверкнул очами и тот осекся.

- Объясни, что ты хотел сказать, мой друг, ведь тебе хорошо известно, что я умертвил Фиалеса? – спросил Александр.

- Разве ты умертвил прорицателя? – от волнения у меня перехватило дыхание.

- Он не был прорицателем, и ты это знаешь.

- Я забыл. Мне что-то нехорошо, — забормотал я, утирая рукою выступивший на лбу пот.

- Что с тобой? – голос царя смягчился. — Что с тобой, мой друг…

***

- Что с вами, Чарльз? – насмешливый голос сэра Генри прогнал мое видение.

- Мне что-то нехорошо, — повторил я, потирая ладонью вспотевший лоб.

- Вам нездоровится?

- Нет. Наверное, переусердствовал с вином и, кажется, уснул…

- Не мудрено. Клянусь вашей мертвецкой бледностью, тягаться с вами не под силу ни мне, ни даже Джеку, чей луженый желудок легко справится с натиском бочки Бержерака или Кагора. Да куда там! Сам Бахус давно бы уже забрался под стол и посапывал там точно Санджай на посту. Правду я говорю, Джек? Что кряхтишь? Подавился от зависти?

- Сущая правда, сэр Генри. А кашляю я, чтобы освободить место в желудке для второй бочки Кагора.

С этими словами Джек ткнул кулаком в бок задремавшего Брендона и тут же дико захохотал, весьма довольный своею шуткой.

- Налейте еще вина этому буйволу с головой лисицы, — распорядился сэр Генри и добавил, ласково глядя на меня: — Ступайте отдыхать, мой друг. Завтра нас с вами ожидают великие подвиги. Брендон и ты, Муту, проводите мистера Бенкса в его палатку, помогите ему раздеться, и пусть один из вас останется сторожить у входа, а другой сменит его потом. А вы, бездельники, наполняйте живее чарки. Я хочу предложить тост за здоровье нашего гостя и за успех завтрашнего предприятия. И не дай бог кому-нибудь увильнуть! Это прежде всего тебя касается, Фабио.

- А, что, Брендон, все наши индусы понимают английский? — пробормотал я в ухо подоспевшему слуге.

- Да, мистер Бенкс. Они все хорошо говорят по-английски, а мы, англичане, по-индийски, — проворчал слуга, протягивая мне руку и поднимая на ноги.

Когда меня вывели под руки на улицу, за спиной прозвучало громкое троекратное «ура» и чей-то тонкий голос затянул «Полдюжины булавок».

Глава пятая

Наступило 30 ноября 1872 года. День, когда по предсказанию ибн Мухаммеда эль Рашида, должен был вновь объявиться на прежнем месте пропавший храм богини Гекаты.

Было еще темно, когда Муту разбудил меня, помог умыться и одеться, а затем проводил из палатки на улицу. Там у костра собрались уже все остальные участники экспедиции. Мне уступили место на поваленном дереве рядом с сэром Генри, набросили на плечи шерстяной плед и угостили кружкой горячего кофе. Кофе оказался как нельзя кстати. Он не только прогнал остатки сна, но и стер следы усталости и похмелья. Жаль только, что этот благородный напиток не помог избавиться от горького привкуса, сохранившегося на душе после вчерашнего разговора с моим другом. Я украдкой покосился на сэра Генри и поразился произошедшей с ним переменой. Еле заметные морщины на его лице проступили отчетливее, здоровый румянец сменила болезненная бледность, живые искрящиеся глаза потухли, помутнели и как будто выцвели, превратившись из карих в пепельно-серые. Рядом со мной сидел не коварный атаман разбойников и не победитель в состязании комедиантов, а усталый старик, беспомощный и жалкий. Он курил сигару и настороженно всматривался в танцующие языки пламени, медленно покачиваясь взад-вперед, точно в кресле-качалке. При этом губы его беззвучно шевелились.

«Наверное, повстречался с одним из привидений прошлого», — мысленно ухмыльнулся я, и в ту же секунду вспомнил собственное видение, вздрогнул, расплескав остатки кофе, и задумался. «Что это было? Сон? Нет. Сны не бывают настолько реалистичными. А если мне подмешали в вино какой-нибудь наркотический дурман, например, марихуану и все увиденное лишь плод разыгравшегося воображения? Такое возможно? Вполне. Вот только имена… Как получилось, что я знал имена всех македонских вождей, присутствующих в царском шатре?.. Кратер, Ифестион, Антигон, и мне было известно, что это именно Антигон, а не кто-то другой. Надо будет припомнить все имена и спросить у Генри. Или… Нет. Нетрудно догадаться, что он ответит. «Происки Гекаты» или «Тебе не удастся меня запугать»… Тебе не удастся меня запугать? Не удастся… Безумие, кажется, не имеет свойства распространяться как проказа или чума? Да, вот что еще любопытно: а на каком языке я с ним разговаривал? Не уверен, что это был мой родной английский…».

Мысли мои были суетливыми и сбивчивыми, и я путался в них, как котенок, играющий с клубком ниток, когда сэр Генри тронул мое плечо и громко сказал так, чтобы слышали все.

- Началось.

Я осмотрелся и, признаюсь, сначала ничего не заметил, а потом, пригляделся основательнее и понял, о чем говорил мой друг.

Пока я размышлял, ночная чернота уже успела смениться предрассветными сумерками, и в том месте, где находилась выжженная земля, отчетливо проявилась огромная свинцово-серая гора. Хорошо помню, что в первую минуту я принял его за гору, но когда он зашевелился и медленно пополз в нашу сторону, внутри у меня все похолодело — это был тот самый туман, о котором упоминал в своем рассказе ибн Мухаммед аль Рашид. Клубясь, будто пороховой дым, гонимый ветром с поля боя, он полз, постепенно завоевывая пространство и поглощая не только предметы, но и звуки, а мы, точно заколдованные, кто с восторгом, кто с ужасом, молча следили за его приближением, не в силах пошевелиться.

Когда туман был уже совсем близко, меня охватило какое-то интуитивное чувство неотвратимо надвигающейся беды, но отступать уже было поздно, и я только прошептал с обреченностью фаталиста: «Будь что будет».

***

«Все они готовы, если понадобится, шагнуть к черту в пасть и заставить его подавиться!» — говорил когда-то сэр Генри, и это высказывание оказалось пророческим, во всяком случае, в его первой части.

Серая, почти осязаемая пелена ослепила мои глаза, а уши заткнуло тяжелое непроницаемое безмолвие. Мне сделалось по-настоящему жутко, настолько жутко, что я затрясся как в лихорадке и почувствовал непреодолимое желание спрятаться. «Упади на четвереньки и заройся в землю. Заройся в землю, а не то ОНА придет за тобой», — пульсировала в голове навязчивая мысль. Прогнать ее не удавалось. Мозги отказывались повиноваться, точно туман забрался в голову и заставил их плясать под свою дудку. Не уверен, что мне бы удалось устоять против этого дьявольского наваждения, когда бы до слуха не донесся далекий и глухой голос сэра Генри.

- Я всех вас предупреждал о нём. Ничего не бойтесь. Оставайтесь на местах и ждите. Он скоро уйдет!

Этот голос вернул мне утраченное мужество, и я едва не расхохотался, настолько нелепыми показались недавние страхи.

Мой друг не ошибся. Минут через пять туман возвратил нам свободу и принялся отступать, неуклюже пятясь в том же направлении, откуда и появился.

- Идите за ним! — крикнул сэр Генри, поднимаясь с поваленного дерева. — Но не приближайтесь слишком близко, а не то он утащит вас за собой.

- Смотрите! Он погасил костер! – воскликнул Фабио, тыча пальцем в еле заметный дымок, оставшийся на месте, где пять минут тому назад танцевал высокий огонь.

- Прикуси свой поганый язык, — лицо моего друга перекосилось от бешенства, — еще одно слово и я проломлю тебе череп.

В ответ на эту угрозу Фабио злобно сверкнул глазами, сплюнул и прошипел что-то на португальском. Остальные слуги в нерешительности сгрудились вокруг него и молча наблюдали за тем, как удаляющееся чудовище протискивало сквозь щели в бамбуковом частоколе свои свинцово-серые лапы.

- Да бросьте же вы, наконец, эту чертову кружку, Чарльз и возьмите ружье, — сэр Генри нервно засмеялся и тронул меня за плечо.

- Что? Ах да, конечно же, — рассеянно пробормотал я, только теперь заметив, что по-прежнему сжимаю в дрожащих руках давно уже опустевшую глиняную посудину, — Вы сказали, что «он утащит». Это была шутка? Или вы всерьез думаете…

- Не теперь, – нетерпеливо перебил меня сэр Генри и прибавил, обводя насмешливым взглядом приунывшие лица ветеранов, — Ну, что вы все раскисли и повесили носы, как кисейные барышни, которых слегка прихватил за юбки уродливый попрошайка? Живо за ним, мои храбрецы!

Вслед за сэром Генри, чья выдержка заслуживала самых лестных слов, участники экспедиции выбрались за частокол. Некоторые из них были напуганы и, не переставая, бормотали под нос молитвы; другие, напротив, горели каким-то бесшабашным азартом и, подражая господину, подбадривали остальных острыми словечками; третьи хранили угрюмое молчание и переминались с ноги на ногу, беспокойно теребя оружие и одежду; но все они, а вместе с ними и мы с сэром Генри, не удержались от возгласов изумления, когда увидели храм. Вопреки моим ожиданиям, он появился и предстал перед нами во всём своём чарующем великолепии.

Глава шестая

По периметру высокого прямоугольного помоста, площадью около восьмидесяти квадратных метров, пропорционально возвышались, приблизительно на четыре с половиной метра, белые ребристые колонны, по четыре с лицевой и задней стороны и по восемь с боков, а все свободное пространство между ними заполняли свинцовые клубы тумана, скрывая от глаз внутреннюю часть храма. На колонах покоилась массивная крыша, раскрашенная вдоль и поперек в красный и синий цвета. Ее треугольные фронтоны украшала сложная скульптурная композиция, изображавшая битву богов с великанами. Я невольно залюбовался ею, стараясь как следует рассмотреть каждую деталь.

- Гигантомахия, — прошептал сэр Генри. – Борьба гигантов с олимпийскими богами. Видите женщину, которая замахнулась бичом на гиганта? Это она – Геката. Странно…

- Что странно? – спросил я отчего-то тоже шепотом.

- Насколько я могу судить, этот храм… Как бы это вам объяснить? Стой, несчастный!

Пронзительный окрик сэра Генри был адресован Брендону, который успел вплотную приблизиться к святилищу Гекаты и, не понимая, что творит, уже занес ногу над ступенью лестницы. Услышав неодобрительный возглас господина, испуганный слуга опомнился, резко дернулся назад, споткнулся, потерял равновесие и с диким воплем растянулся на земле.

- Никому не подходить к храму ближе, того места, где копошится этот олух! — раздраженно приказал мой друг, — Брендон, черт тебя возьми, ты меня удивляешь, старина. Возьми Кумара и Муту и ступай за походными сумками. А ты, Вильям, перестань причитать, точно жирный монах на исповеди. Джек, что я вижу! Кажется, ты только что вновь обрел потерянную веру. Эй, Фабио, ставлю два пенса против твоей глиняной трубки, что у Джека уже прорезались ангельские крылышки.

Сэр Генри говорил еще добрых три минуты, подбадривая слуг, точно опытный капитан команду на судне во время шторма. Он без труда находил для каждого нужные слова, и когда замолчал, казалось, уже не было ни одного сомневающегося в успехе его предприятия. Ни одного, кроме меня.

- Что вы увидели странного? – чуть слышно повторил я свой вопрос, когда он наконец замолчал.

- Да так, ничего серьезного. Забудьте, Чарльз. Мы…

- Солнце еще до сих пор не взошло. Вместо него на небе появилась полная луна, — взволнованно прошептал я. — Звери и птицы будто вымерли, и мои часы… Они остановились. Проверьте ваши.

- Зачем?

- Вы разве сами не понимаете?

- Вот что, умник, — сэр Генри криво усмехнулся, подошел вплотную ко мне и злобно зашипел прямо в лицо, — Оставьте ваши тонкие наблюдения при себе. Мне они глубоко безразличны. Не вы, ни сам дьявол не заставят меня свернуть. И зарубите себе на носу…

Он не договорил. Рави позвал его.

- Наш разведчик заметил надпись на ступеньке. Пойдемте, посмотрим, — в голосе сэра Генри не было уже и намека на злобу.

- Откуда вы знаете? – спросил я.

- Что знаю?

- Что он обнаружил именно надпись?

- Вы становитесь невыносимы, Чарльз, — он устало пожал плечами и будто невзначай дотронулся до висевшей у него на поясе кобуры с револьвером. — Еще немного, и мне придется вас пристрелить, невзирая на пятьдесят тысяч фунтов, которые вы мне задолжали.

- Ваши казарменные шуточки переходят границы,… – начал было я, когда он демонстративно повернулся ко мне спиной и неторопливо зашагал к храму. Я хотел его удержать, чтобы потребовать немедленных объяснений, но наткнулся на пристальный взгляд Фабио и передумал. По выражению глаз португальца мне стало понятно, что он подслушал наш разговор, и это обстоятельство окончательно вывело меня из себя.

- Чего уставился? – вызывающе бросил я ему, сжимая кулаки.

- Мои часы тоже остановились, — ответил Фабио, — и я разделяю вашу обеспокоенность, мистер Бенкс.

Я оторопел, поняв, что только что вместо козла отпущения приобрел союзника, который наверняка пригодится в предстоящей схватке с моим другом. А то, что схватка произойдет, у меня не было ни малейших сомнений. Мы обменялись понимающими взглядами, точно заговорщики, и собирались обменяться фразами, но сэр Генри помешал нам это сделать.

- Ну, где же вы запропастились, Чарльз?! — крикнул он, разыгрывая досаду. — Идите скорее!

***

На нижней ступеньке лестницы была высечена надпись на древнегреческом языке. Необычайно яркая луна позволяла прочесть ее, не прибегая к помощи искусственного освещения.

«Прикосновение к этому камню откроет вход в жилище Гекаты. Войти может и один, но выйдут только двенадцать», — перевел для меня сэр Генри.

- Если мне будет позволено поправить вас… — сконфуженно промямлил находившийся поблизости Вильям.

- Заткнись, — сэр Генри бросил на слугу такой уничижительный взгляд, что тому не оставалось ничего другого, как прикусить язык.

- Любит молоть всякую чепуху, старый болван. Что вы думаете по поводу надписи, Чарльз?

- Предпочитаю оставить мои тонкие наблюдения при себе.

- Как вам будет угодно, — сэр Генри обернулся к ветеранам, толпившимся неподалеку. — Сейчас каждый из вас прикоснется ладонью к этому камню. Потом мы войдем в храм. И клянусь его потрохами, — он метнул злобный взгляд в сторону Фабио, — никто не помешает мне сделать вас богачами. Брендон, ты как всегда первый. Подходи старина. Не стесняйся. Понимаю с твоим ревматизмом это не просто, но придется потерпеть ради пользы дела. Потом ты, Вильям. Представь, что это Кафедральный собор в твоем родном Манчестере или круглый зад молочницы. За ним Джек и его ангельские крылышки…

Сэр Генри называл имена. Слуги подходили к лестнице, наклонялись, кряхтя или бормоча что-нибудь, например: «С превеликой радостью» или «Я бы ее еще и расцеловал», прикасались ладонями к ступеньке и возвращались на место.

- Теперь наш морской волк, — сэр Генри впился испытующим взглядом в глаза португальца, точно знал наперед его ответ.

- Я не буду, — пробормотал Фабио.

- Что ты сказал?

- Я не буду, — повторил португалец, повысив голос.

- Что значит «не буду»? Хочешь, чтобы я унизил тебя в присутствии твоих товарищей, которых ты решил обобрать до нитки? — в ледяном тоне сэра Генри отчетливо слышались грозовые нотки. — Мне придется это сделать, Фабио. Придется, слышишь ты, дурья башка?

Они стояли напротив друг друга, сжимая в руках охотничьи ружья. Легкий ветерок взлохмачивал непокрытые длинные седые волосы на голове господина и играл кончиками ярко-красного шелкового платка, завязанного на затылке по морскому обычаю на голове у его взбунтовавшегося слуги. Фабио был шире в плечах и моложе, зато сэр Генри был выше португальца почти на целую голову, и, разумеется, в любой момент мог прибегнуть к помощи других слуг. Впрочем, последнее претило его самолюбию. Прищуренные глаза обоих уже пылали ненавистью, лица, насколько можно было судить при лунном освещении, побагровели, желваки на скулах нервно подергивались, как у бойцовых псов, готовых кинуться в атаку. Создавалось впечатление, что еще немного и из плотно сжатых губ проступит желтоватая пена.

- Вы обманули нас. Это не сокровищница Али-Бабы, — процедил сквозь зубы Фабио. — А он,- португалец кивнул в мою сторону, — никакой не…

Фабио не успел договорить. Сэр Генри с отменной ловкостью ударил его в живот прикладом ружья. Португалец согнулся пополам, жадно ловя воздух широко открытым ртом, точно выброшенная волной на берег рыба. В следующую секунду его обидчик нанес второй удар прикладом, сверху вниз по склонившейся голове. Бедняга Фабио охнул, рефлекторно дернул головой, и, выронив из рук ружье, бесчувственным кулем осел на землю. А сэр Генри принялся избивать его ногами, сопровождая побои грязными ругательствами.

Мне не хватило духу броситься на выручку поверженному союзнику, и я никогда не прощу себе той слабости.

- Вы… вы не смеете так поступать. Перестаньте, умоляю вас! – повторял я, не двигаясь с места.

Не обращая внимания на мое робкое заступничество, сэр Генри сосредоточенно творил наказание, передав мешавшее ему ружье любимчику Джеку. Он вошел в раж и не спешил из него выходить до тех пор, пока не дала о себе знать накопившаяся усталость. Только тогда он прекратил экзекуцию и, тяжело дыша, обратился ко мне.

- Теперь ваша очередь, Чарльз.

- Я никуда не пойду, — прохрипел я, отшатываясь и судорожно срывая с плеча ружье.

- Чепуха. Вы пойдете.

- Нет.

- Черт бы вас побрал! Джек, Вильям и ты Санжай, хватайте мистера Бенкса. Помогите ему исполнить его долг, а затем тащите в храм. Только не переусердствуйте. Муту и Рави, вы отвечаете за Фабио. Сначала приложите его руку к лестнице. Да не так! Ладонью вниз. Что ты мне хочешь сказать, бездельник? Вижу, что у него кровь. Ну, и что? Потом перевяжем его, а теперь шевелитесь, шевелитесь, ради вашего же блага!

Сильные руки вырвали у меня ружье, подхватили и потянули вниз к ступеньке. Я пытался сопротивляться, но все мои попытки оказались тщетными. Тогда я закричал во все горло:

- Вы не понимаете! Этот храм проклят. Отпустите меня! Отпустите ради всего святого!

Но меня не слушали. Три дюжих молодца прислонили мою ладонь к холодному камню, затем пронесли меня вверх по лестнице и погрузили в густой туман.

Глава седьмая

За толстой стеной тумана открывалась ровная, хорошо освещенная лунным светом прямоугольная площадка, выложенная из белого камня, размером около шестидесяти-шестидесяти пяти квадратных метров. В дальнем конце площадки, почти у самых колонн, на небольшом круглом постаменте возвышалась, едва не задевая потолок, мраморная статуя богини Гекаты. Скульптор изобразил богиню в виде трех зрелых женщин в сандалиях и пеплосах (длинных матерчатых накидках с застежками на плечах), повернувшихся спинами друг к другу и образовавших монолитный треугольник. В руках трехтелая Геката держала два факела, два бича, кинжал и змею. Эти символы были выполнены из серебра.

Бледно-голубой лунный свет, проникавший сквозь отверстие в крыше, падал на статую сверху и равномерно растекался, усиливая рельефную четкость и придавая воистину божественное величие и стать. Но особенно впечатляли три пары больших изумрудных глаз Гекаты. Благодаря искусно выбранному местоположению и форме самой композиции, создавалось полное впечатление, что они были живыми, и, признаюсь, меня бросило в дрожь от тяжелого взгляда мраморной богини.

В шаге от статуи, ближе к входу, на площадке имелись двенадцать круглых выступов, размером с гончарный круг. Подобно цифрам на часовом циферблате, они были размещены с равными интервалами по окружности, диаметр которой составлял приблизительно три метра. Сходство с часами усиливало и то обстоятельство, что каждый из выступов был обозначен выпуклой древнегреческой буквой, вылитой из серебра. Все буквы мерцали холодным голубовато-сиреневым светом, будто были покрыты каким-то особым химическим составом на основе фосфора.

Кроме статуи и циферблата в храме ничего не было. Не было перегородок с дверьми, за которыми древние греки скрывали изваяние богини и богатые дары, подносимые ей; не было алтаря, какой-либо утвари, мусора, паутины; не было даже пыли. Ничего лишнего! Статуя, циферблат и идеальная чистота вокруг! Неправдоподобно идеальная чистота! Пугающе идеальная чистота! Божественно идеальная чистота!

Но эти подробности я разглядел и осмыслил несколько позже, а в первый момент больше всего меня поразил туман, заволакивающий пустоты между колоннами. Серый снаружи, внутри храма он почернел и застыл, точно обледенел, и я отчего-то знал наверняка, что к нему нельзя прикасаться. Кроме меня это знал еще один человек.

- Не подходите близко к туману и ничего не трогайте руками, — распорядился наш предводитель, хмуро озираясь по сторонам, и прибавил, остановив взгляд на стонавшем Фабио: — Кто-нибудь, перевяжите бунтовщика, а заодно заткните ему пасть, пока я сам её не заткнул. Муту, кажется, ты горел желанием утереть ему слюни?

Маленький индус виновато улыбнулся и принялся вместе с Рави хлопотать над раненым португальцем, который уже очнулся и сопровождал ругательствами каждое движение братьев. Некоторое время сэр Генри внимательно наблюдал за умелыми действиями «санитаров», затем повернулся ко мне, недовольно поморщился и спросил.

- Чарльз, вы еще не передумали кусаться? Дайте слово, что не станете набрасываться на меня с кулаками, и я прикажу вас освободить.

- Не желаю с вами разговаривать, — огрызнулся я.

- Воля ваша. В таком случае сожалею, но мне придется еще раз прибегнуть к насильственным действиям. Джек, свяжи хорошенько руки и ноги нашему гостю, но так, чтобы его можно было поставить на ноги, когда потребуется… впрочем, нет. Не вяжи его. Только что у меня родилась другая идея. – Он криво усмехнулся: — С негоциантом надо разговаривать на его языке. Предлагаю вам совершить сделку, любезный друг. Условия таковы: если вы перестанете упрямиться и согласитесь участвовать в моем научном эксперименте по доброй воле, то я прямо сейчас аннулирую наше пари, и более того, по возвращении в Лахор вручу вам в качестве компенсации за причиненные неудобства банковский чек на обозначенную сумму. Как вам такое предложение? Да отпустите же его, бездельники. Разве не видите: мистеру Бенксу неудобно принимать решение в стесненных обстоятельствах.

Мои конвоиры поспешно исполнили то, что им было указано.

Я был настолько обескуражен таким странным поворотом мысли сэра Генри, что не знал радоваться или грустить, а он подошел ко мне вплотную, дружески хлопнул по плечу и сказал примирительным тоном:

- Поверьте, Чарльз, мне искренне жаль, что все так вышло. Этот мерзавец, — он небрежно кивнул в сторону Фабио, — вывел меня из себя, и я слегка погорячился. Но забудем прошлое. В конце концов, вам нужны деньги и, черт возьми, вы получите деньги!

- Откуда вам известно, что мне нужны деньги? – спросил я, недоверчиво глядя ему в глаза.

Прежде чем ответить, сэр Генри тяжело вздохнул, а когда заговорил, в его голосе не было уже и намека на дружелюбие.

- Вот что я вам скажу, умник, выбирайте сию же минуту одно из двух: либо вы соглашаетесь принять мое щедрое предложение, либо я потащу вас за собой на привязи, как упрямого осла.

Не стану искать себе оправданий, скажу лишь, что я спасовал перед ним и, желая сохранить «хорошую мину при плохой игре», пробормотал еле слышно.

- Я согласен принять ваше предложение, но только вместе с извинениями.

Он громко расхохотался.

- Торговля ваш любимый конек, дорогой Чарльз. Разумеется, я извиняюсь. Ну вот, когда наше маленькое недоразумение улажено, перейдем к делу.

Он подхватил меня за руку, увлек за собой к статуе Гекаты и указал жестом на древнегреческую надпись на постаменте:

- Здесь сказано: «Расставь по кругу друзей, вошедших в жилище богини, и проси у нее желаемое».

- Вы хотите… — задумчиво произнес я, силясь переварить значение сказанного.

- Довольно слов! — сэр Генри снова хлопнул меня по плечу, затем окинул придирчивым взглядом притихших слуг и сказал:

- Ребята, мы у стен сокровищницы Али-Бабы. Осталось только войти в нее и набить карманы золотом. Этот круг – дверь. Я знаю, как ее открыть. Пусть тот, кого я назову, выйдет вперед и займет указанное место на выступе с цифрой…

«Он сказал «с цифрой»»? – Мысленно удивился я: «Значит, это цифры. И что это меняет? На камне у входа было написано: «Выйдут двенадцать». Почему именно двенадцать?».

Нехватка знаний помешала мне тогда ответить на этот вопрос и на другие вопросы, возникшие при осмотре храма, а попросить разъяснений у сэра Генри помешала ущемленная гордыня.

Между тем он поочередно вызывал слуг и расставлял их на «циферблате» лицом друг к другу в каком-то только одному ему известном порядке. Он сам встал на дальний от статуи выступ, а мне указал занять место напротив него. Таким образом, я оказался ближе всех к мраморной Гекате и дальше всех от входа в храм.

Как только все двенадцать выступов с цифрами были заняты, сэр Генри велел нам угомониться. После расстегнул несколько верхних пуговиц военного сюртука, просунул правую руку за пазуху и, прикоснувшись к сердцу, быстро и монотонно забормотал непонятное. Мы все как завороженные, не отрываясь, глядели на него, а он постепенно впал в транс и, не замолкая ни на секунду, принялся мерно покачиваться взад-вперед. Наблюдая его убаюкивающие телодвижения, я в какой-то момент проникся уверенностью, что там, у костра, он не разговаривал с привидением прошлого, а репетировал эту роль.

«Двенадцать, двенадцать. Почему именно двенадцать? – думал я. – Двенадцать часов! Двенадцать месяцев. Двенадцать великих богов. Двенадцать друзей. Стоп. В шатре Александра нас тоже было двенадцать. Наваждение? Нет. Это было не наваждение. Это была подсказка. Он сказал: «я умертвил Фиалеса». Зачем убивать человека, который вызвался помочь? Убил, а потом построил храм? Нет. Он его не строил! А если не он. Тогда кто? «Божественная чистота!». Господи! Это не циферблат. Это жертвенный алтарь!».

Вдруг мягкий лунный свет, наводнявший храм Гекаты, в одно мгновение преобразовался в свинцово-серое подрагивающее сияние. Вместе с тем и без того скудные краски окончательно выцвели, и темные цвета превратились в черные, а светлые – в серые. Следом, точно откликаясь на призывы впавшего в транс, сквозь непроницаемую черноту тумана, снаружи прорвался приглушенный гул многих, сливающихся в единое целое звуков. Среди них мне удалось распознать лай и вой десятков, а может быть и сотен собак. Определить источник, точнее источники других звуков в первую минуту я не сумел, а во вторую минуту в этом уже отпала необходимость, так как они сами предъявили себя, вынырнув из тумана, точно из преисподней.

Кровь заледенела у меня в жилах, когда две дюжины малорослых, худых и совершенно голых человекообразных существ тесной толпой вторглись в храм со стороны входа. Приблизившись к нам, они рассыпались полумесяцем и, бормоча что-то низкими хриплыми голосами, застыли в каких-нибудь двух метрах от покачивающейся спины сэра Генри. Затаив дыхание, смотрел я на тонкие путаные волосы, беспорядочно спадающие ниже плеч; на сплющенные, без глаз и носов лица, изъеденные гнойными пузырящимися язвами; на невероятно подвижные жабьи рты, утыканные длинными кривыми зубами; и на отвратительные серые сгустки, вываливающиеся из ртов и сползающие по голым телам, точно трупные черви. В непропорционально длинных жилистых руках существа крепко сжимали бамбуковые копья с каменными наконечниками и угрожающе вытягивали их в нашу сторону.

Сэр Генри умолк, не отнимая руки от сердца, медленно развернулся лицом к страшным гостям, шагнул к ним навстречу и вновь заговорил, но уже громким взволнованным голосом:

- Мы её гости. Мы её гости.

Его слова были не поняты. Безликие существа продолжали щетиниться копьями и отрывисто извергать хриплые звуки.

- Прадиб, Муту, и ты, Брендон, живо ко мне, — бросил через плечо сэр Генри, — И не бойтесь — они вас не тронут.

Названные слуги неохотно покинули круглые выступы и, держа на мушке безликих уродов, подошли к господину.

- Опустите ружья, болваны. Вы их пугаете, — злобно прошипел сэр Генри.

- Прошу прощения, но… — начал было Брендон, когда одно из существ с диким визгом метнуло в него копье. Заостренный камень впился бедному старику в грудь. Он вскрикнул, одним рывком выдернул копье из раны, тряхнул взлохмаченными сединами, застонал протяжно и жалобно и, зажимая ладонями кровоточащую впадину, рухнул на колени. Маленькие черные капельки проступили между дрожащих пальцев, набухли, точно созревшие ягоды и окропили неряшливым узором идеальную чистоту белого камня. В следующую секунду грянул ружейный залп, а после захлопали разрозненные револьверные выстрелы. Запахло порохом. В густой пелене серого дыма я разглядел, как четверо или пятеро существ повалились на площадку, а остальные с жутким воем бросились на нас. Завязалась рукопашная схватка.

Страх сковал мое тело и разум. Не будучи религиозным человеком, я бормотал какие-то молитвы и выхватывал широко открытыми глазами обрывочные эпизоды развернувшейся битвы. Вот великан Вильям с размаху раскроил прикладом винтовки череп одному из безликих; раненый Фабио, с перекошенным ртом, подмял под себя другого и, вырвав копье, давил им на его горло; Прадиб тяжело повалился на спину, проткнутый двумя копьями, а его убийцы принялись тыкать в него сверху снова и снова до тех пор, пока юркий Рави не продырявил револьверным выстрелом череп первого из них, а долговязый Санджай не перерезал длинным ножом глотку второго; пузатый Нагарадж, даром что старик, ловко парировал винтовкой выпад копья, стремительно качнулся вперед и, точно ягненка на вертел, насадил на штык голое тело врага.

Казалось, что наша берет, когда из тумана в храм явилась новая толпа существ, вооруженных не только копьями, но и массивными дубинками. Слуги успели перезарядить винтовки и ружья и встретили толпу дружным залпом, затем, по команде Фабио выстроились в некое подобие каре и приготовились отражать атаку. Сражение вспыхнуло с новой силой, жаль только, что эти силы были уже не равны. Я видел, как споткнулся Нагарадж, раненный в грудь копьем, дернулся, замахнувшись прикладом на обидчика, и тут же рухнул как подкошенный под ударом дубинки. Затрясся, выплевывая кровь, проткнутый одновременно пятью или шестью копьями, самый младший из всех слуг — Кумар. Ангельские крылышки, если они и существовали, понесли остряка-Джека прямиком на небеса, после того, как обступившие со всех сторон существа буквально растерзали его на части. Только тогда я наконец понял, почему никто из безликих до сих пор не обратил внимания на меня и на… сэра Генри, который, все еще прижимая правую руку к сердцу, щурился, покачивался и шевелил губами. В отличие от слуг, мы оба стояли на цифрах круга, и эти цифры защищали нас от врагов.

Глава восьмая

Получилось так, что моя трусость спасла жизни смельчаков.

- Возвращайтесь в круг! Ради всего святого возвращайтесь в круг на свои места! – истошно завопил я, силясь перекричать шум битвы, и мне это удалось. Пятеро храбрецов услышали меня, и сумели каким-то чудом прорваться к спасительным цифрам. Это были Вильям, Санджай, Рави, Муту и Фабио. Последний уже успел обзавестись винтовкой. Все они тяжело дышали, торопливо перезаряжали оружие и опасливо поглядывали на копошившихся повсюду безликих. Не замечая укрывшихся за магическим кругом людей, существа суетливо передвигались с места на место, теребили убитых и раненых, визжали, хрипели, отплевывались тягучей черной субстанцией и быстро вращали уродливыми головами, точно прислушивались и принюхивались. Их, наверное, скопилась уже целая сотня. Минут через пять они угомонились. Похватали за ноги и за руки тех безликих, кто уже не мог передвигаться самостоятельно, подобрали фрагменты тел наших товарищей и, победно размахивая дубинками и копьями, удалились сквозь черный туман. Как только последний из них скрылся из вида, доносившийся снаружи гул утих. Вместе с тем свинцово-серое сияние в храме сменилось бледно-голубым лунным светом.

В следующую секунду наши индусы, Санджай, Рави и Муту в страхе отпрянули от статуи, не переставая причитать на родном языке. Мне больно резануло слух слово «Кали». Я обернулся и от ужаса едва не лишился рассудка.

***

Мраморная Геката бесследно исчезла, уступив место другому каменному божеству, и теперь на постаменте сидела, скрестив ноги, гигантских размеров черная женщина с длинными всклоченными волосами. Высунув остроконечный язык из оскаленной клыкастой пасти, женщина устремила на нас ядовитый взгляд, пропитанный вожделением, ненавистью и торжеством. Её обнаженное, забрызганное настоящей кровью толстое тело украшало ожерелье из человеческих черепов и широкий пояс, увешанный кровоточащими человеческими конечностями. Но самое страшное она держала в четырех когтистых руках – в одной руке изогнутый окровавленный меч, а в трех остальных – отрубленные головы наших товарищей!

Пунцовые круги побежали у меня перед глазами. В ушах зазвучали предсмертные крики и стоны. Я задрожал, зашатался и, теряя почву под ногами, неуклюже попятился назад. Не знаю, что меня ожидало, помешательство или обморок, но Провидению было угодно, чтобы я обратил туманный взор в сторону, и в следующую минуту страх сменился отвращением и неприязнью.

Устремленные на каменное божество глаза сэра Генри пылали безумным восторгом, высокий лоб покрылся испариной, ноздри нетерпеливо раздувались, тонкие губы подергивались, будто он хотел что-то сказать, но не находил слов, правая рука все еще покоилась за пазухой, а левая повисла вдоль туловища и рефлекторно подрагивала, как у больного падучей болезнью.

Я смотрел на него, и обрывки фраз, жесты, мимика, намеки и полунамеки из прошлого, точно осколки таинственной мозаики складывались в единое целое в лихорадочно работающем мозгу. Зерна сомнений дали долгожданные всходы. Мне открылось многое.

- Покажите, что вы прячете за пазухой? — крикнул я сэру Генри.

Он вздрогнул и в недоумении уставился на меня.

- Покажите нам, что вы прячете за пазухой, сэр Генри? – повторил я свой вопрос.

- Чего вы добиваетесь, Чарльз? – Было заметно, что ему нелегко говорить. Вероятно, он еще не до конца вышел из транса.

- Я хочу знать правду. Все мы хотим знать правду, — ответил я, озираясь.

Муту лежал на спине и корчился от боли. Равви опустился на четвереньки и перевязывал его раны, приговаривая что-то дрожащим голосом. Этим двоим, было не до меня. Зато остальные слуги – Вильям, Санджай и Фабио прислушались к моим словам и теперь напряженно следили за нами.

- Я не желаю с вами разговаривать, — рассеянно пробормотал сэр Генри.

- Не желаете, и не надо. Вы уже сделали свое подлое дело — заманили нас в ловушку, чтобы принести в жертву этому безобразному идолу.

- Что вы несете? Не хочу слушать подобный вздор!

Его голос набирал силу.

- Клянусь Девой Марией, он будет говорить, — прорычал Фабио, вскидывая винтовку.

- А ты, я гляжу, никак не уймешься, мерзавец. Надо было пристрелить тебя еще у входа в храм, — сэр Генри впился в португальца ненавидящим взглядом.

- Не кривите душой, любезнейший. Вы не могли его пристрелить у входа в храм. Он был вам нужен здесь. Он и все мы — одиннадцать друзей, не больше и не меньше, — сказал я. — Вильям, что было написано на ступеньке?

- Молчи, болван! – взорвался сэр Генри.

- Еще одно слово, и, клянусь, я выстрелю! – предупредил его Фабио.

- Сын потаскухи смеет угрожать благородному джентльмену, — натужно рассмеялся сэр Генри и потянулся левой рукой к кобуре с револьвером.

***

У меня никак не укладывался в мозгу его безрассудный поступок. Что это было: глупость, отчаяние, недооценка врага или что-то иное? Почему вместо того, чтобы обуздать гнев и призвать на помощь свое знаменитое красноречие, он все-таки дал волю гневу? Да как бы там ни было, но он потянулся к кобуре. Фабио выстрелил. Пуля пробила насквозь «благородную» голову, и, когда я подбежал к сэру Генри, он уже умирал, погрузившись в беспамятство, но и тогда его правая рука оставалась за пазухой и продолжала прижимать к сердцу драгоценный языческий артефакт.

Глава девятая

- Что ты наделал? – я с упреком посмотрел в глаза португальца.

- А что мне оставалось? – равнодушно ответил Фабио.

И тут Санджай, находившийся рядом со мной около бьющегося в конвульсиях тела сэра Генри, заскрежетал зубами, резко поднялся с колен и, выхватив из-за пояса длинный нож, двинулся на Фабио. Португалец не успел перезарядить винтовку и, казалось, был обречен, но Вильям пришел ему на выручку. Широкоплечий великан шагнул вперед с ружьем наперевес и преградил дорогу взбешенному индусу. Натолкнувшись на неожиданную преграду, Санджай замер в нерешительности, затем обернулся и позвал Рави и Муту. Братья перестали причитать над умирающим господином и потянулись за ружьями.

Роковой выстрел Фабио разрушил хрупкий мир, существовавший между индусами и европейцами при жизни сэра Генри, и сейчас, на пороге его смерти, у бывших союзников появился хороший повод отыграться за накопившиеся обиды. Набухший чирей старых неурядиц готовился лопнуть, когда я собрался с духом и решился этому помешать:

- Прекратите немедленно! Выслушайте меня, а потом решайте, как поступить – вцепиться в глотку друг другу или вместе попытаться найти путь к спасению.

- Я не против, — согласился Фабио. — Что скажешь, Рави?

Разведчик переглянулся с Муту и кивнул головой в знак согласия. Тогда Вильям грозно проревел что-то на хинди, обращаясь к Санджаю. От слов великана глаза долговязого индуса вспыхнули гневом.

- Говорите по-английски, — решительно потребовал я, — иначе я буду думать, что вы замышляете что-то недоброе против меня.

- Я сказал, чтобы Санджай спрятал свой нож, — нехотя пробурчал Вильям, — А не то…

- Хватит угроз! Вспомните, еще недавно вы дрались плечом к плечу с этими тварями, а теперь… Мне стыдно за каждого из вас. Стыдно и горько. Если хочешь ударить, то ударь сначала меня, — я повернулся лицом к Санджаю, — Я ведь тоже причастен к гибели твоего господина. Но запомни, если бы не я, то и твоя голова попала бы в лапы этого идола. Ну, давай. Чего же ты медлишь?

- Не говори так о Кали – хозяйке мертвых, а не то она услышит и явится за тобой, – злобно прошипел Санджай, неохотно возвращая нож за пояс.

- Хорошо. Не буду, — пообещал я, радуясь его уступчивости. После обернулся к Вильяму и спросил:

- Вильям, я заметил, что сэр Генри не позволил тебе исправить ошибку в переводе. Так что же на самом деле было написано на ступеньке?

- Там было написано: «Прикосновение к этому камню откроет вход в жилище Гекаты. Войти может и один, но выйдет только двенадцатый», – ответил слуга.

- Двенадцатый, – я повторил ключевое слово. – А здесь что написано?

Я показал великану глиняный артефакт, который уже насытился жизненными соками и не причинял мне вреда.

- По-гречески «Войди и владей» или нет… пожалуй, точнее будет сказать: «Войди и возьми», а арабскую надпись я не могу перевести. Мне не известен этот язык.

- Значит «Войди и возьми», но не «Я вхожу»? Ты уверен? – уточнил я.

- Да. Уверен, – подтвердил Вильям.

- Отлично! Смею предположить, что когда вы брали в руки эту табличку, вас охватывала внезапная слабость. Я прав? Вижу по вашим лицам, что так оно и было. Ответь мне, Фабио, — я посмотрел на португальца. – Что это за сокровищница, о которой говорил сэр Генри?

- Он рассказал мне, что знает, где находится пещера Али-Бабы, и показал карту. Еще он сказал, что пещера, на самом деле никакая не пещера, а храм, и будто Шахар-Зада, или как там ее… не помню, нарочно сказала, что это пещера, чтобы запутать других олухов, желающих поживиться за чужой счет, – ответил Фабио.

- А что он тебе рассказывал про меня? – спросил я.

- Что вы, как пророк Моисей, проведете нас через все невзгоды к богатству.

- Понятно. И ты, разумеется, поверил этому вздору. Нет, я не осуждаю и не виню тебя, — поспешно прибавил я, заметив, как на его окровавленном лице проступила тень недовольства, — для меня он приготовил другую сказку и я, как видишь, тоже застрял в этой «пещере» вместе с тобой. И боюсь, что, сколько бы мы не твердили: «Сим-Сим откройся!» — дверь не откроется. – Я тяжело вздохнул. – Моего Али-Бабу звали ибн Мухаммед эль Рашид. Он якобы вошел однажды в этот храм. Вошел и не вышел. А перед тем как войти закопал эту табличку — «послание к потомкам» и написал письмо, в котором среди прочего было написано, что «через два часа после возвращения храм пропал». Через два часа! Мне только теперь стало понятно, что этого быть не могло. Откуда он знал, что именно «через два часа», если у меня и Фабио встали часы, как только появился туман, и почему вообще написал – «храм пропал»? Как он мог знать заранее, если в момент этой пропажи его самого уже не было на черной земле?

Наверное, рассказ мой звучал сбивчиво. Я понял это по растерянным лицам моих слушателей. Только Фабио, когда я упомянул про часы, утвердительно закивал, достал из кармана свое видавшее виды «сокровище», открыл крышку и, точно табакерку, подсунул под нос Вильяму.

- Где мы находимся, сэр Чарльз? И кто эти люди, что напали на нас? – спросил великан, как только я замолчал. – Никогда раньше мне не доводилось видеть таких уродливых рож.

- А ты почаще заглядывай в зеркало, – ухмыльнулся Фабио. – Лучше растолкуйте нам, мистер Бенкс, куда подевалась кровь и всякое такое? Смотрите — пол блестит, как надраенная палуба. Будто она, — португалец угрюмо покосился на изваяние Кали, и понизил голос до шепота, — слизала кровь своим языком.

- Не говори про нее, — угрожающе прошипел Санджай.

- Я попытаюсь объяснить, но не уверен, поймете ли вы, — задумчиво пробормотал я, пряча табличку за пазуху.

- А вы попробуйте, мистер Бенкс, — сказал Фабио. – Конечно, мы не такие ученые люди как вы, или… — он замялся и презрительно сплюнул, — но и у нас в головах не опилки и не свинец, как у некоторых.

- Ты куда это клонишь? – Санджай прикоснулся к рукоятке ножа.

- Соблюдай перемирие, приятель. Мне тоже не терпится спустить курок и продырявить твою шкуру, но уговор есть уговор, – отозвался португалец. Он был из тех забияк, кто не пропустят ни одной драки и постоянно ищут повода затеять ее в любой, даже самый неподходящий момент. Молчать дольше было нельзя, и я заговорил:

- Сэр Генри рассказал мне историю этого храма, умышленно исказив некоторые подробности, но теперь я знаю, как все обстояло на самом деле.

Был такой царь в древности — Александр Македонский. Однажды он вторгся в Индию, и здесь, на этом самом месте, его измученное войско взбунтовалось и отказалось идти дальше. Ни уговоры, ни угрозы не возымели действия на павших духом солдат. Когда все средства были испробованы, нашелся один человек, который вызвался научить царя, как ему поступить. Звали его Фиалес. Он был тайным жрецом богини Гекаты, покровительницы колдунов и привидений. Фиалес показал Александру глиняную табличку и свиток папируса с заклинанием. Потом сказал: «После того как одиннадцать друзей царя прикоснутся к табличке, ему откроется вход в храм Гекаты. Останется только войти, расставить друзей на жертвенном алтаре, как указано в свитке, прочесть заклинание и, когда появятся безымянные, то есть мертвые, выманить друзей из круга». Эти слова Фиалеса показалось Александру оскорбительными. Он выхватил меч и убил жреца.

Я не знаю, как и когда к сэру Генри попала табличка Фиалеса, но одно мне известно наверняка – он заманил нас в храм Гекаты, чтобы погубить и получить взамен какую-то награду.

***

- Геката? Но эта же не Геката, а Кали. Правду сказать, я не много понял из вашего рассказа, мистер Бенкс, — простодушно признался Фабио, — но надеюсь, вы подскажете, как нам убраться отсюда?

Вопрос португальца поставил меня в тупик.

- Нет, Фабио. Не подскажу. Я пока не знаю, как нам это сделать, – ответил я. – А что касается Кали…

- Я охотник, мистер Бенкс. Я хорошо распознаю следы диких зверей в джунглях, но я теряюсь, когда англичане долго говорят, – бесцеремонно перебил меня Рави. – Вы сказали, что Генри плохой, а Генри обещал нам с братом купить землю. Мы с братом хотели выращивать рис. Большому, — разведчик показал глазами на Вильяма, — он обещал дать денег на дом в Англии. Санджаю обещал дать денег на выкуп. Наш Санджай хочет жениться. Кто теперь даст ему денег, когда он, — Рави с ненавистью посмотрел на португальца, — убил его? Он у нас недавно. Три года. Раньше он служил боцманом на торговом судне и убил матроса. Зачем Генри взял его в наш дом? Зачем?

- Тебя забыл спросить, обезьяний хвост. — ухмыльнулся Фабио. – Если хочешь знать, мне он тоже кое-что обещал, но теперь его нет, и хватит об этом.

- Надо чтобы кто-то из нас был главным, — сказал Вильям, — иначе мы снова перегрыземся.

- Не надо нам главного. Не надо, – нарушил молчание хмурый Санджай. – Мы уходим. Берем господина и уходим.

- Любопытно будет посмотреть, как вы найдете верный курс в тумане, – усмехнулся Фабио.

- Мы выйдем, как вошли. А тебя, португальская крыса, я все равно убью. – При этих словах глаза Санджая налились кровью. Потом он обернулся ко мне и прибавил. – Извините, сэр Чарльз, но теперь мы будем говорить как индусы.

- Поверь мне, Санджай, вы не сможете вернуться той же дорогой. Вспомни, что было написано на ступеньке: «выйдет только двенадцатый»! — воскликнул я, надеясь образумить глупцов.

Санджай посмотрел на меня сверху вниз взглядом, каким удав смотрит на кролика, и не проронил не слова.

- Пусть проваливают, мистер Бенкс, не тратьте на них пороха понапрасну, — Фабио снова ухмыльнулся.

***

«Если индусы ничего не вынесли из моего рассказа, кроме того, что теперь некому будет дать им денег, о чем тогда еще с ними говорить? И как им помешать? Не силой же их останавливать?» — думал я, наблюдая за короткими сборами, когда Вильям тронул меня за плечо и сказал.

- Возьмите револьвер умирающего, сэр Чарльз. Думаю, наши «друзья» не станут против этого возражать? И объясните мне, ради Бога, как головы… — великан осекся. Губы его затряслись от волнения: — Как головы оказались в руках этой ведьмы, когда мы все видели, что их утащили в туман?

- Какая разница? Радуйся, что там нет твоей головы, – отозвался вместо меня Фабио.

- У меня нет разумного объяснения, Вильям. Да и откуда ему взяться, когда речь идет о колдовстве? А этот храм. Кто же все-таки его построил? Да и построил ли вообще? Что, если он существует только в нашем воображении? Что, если, прикоснувшись к табличке Фиалеса, мы обрели способность видеть то, чего нет на самом деле? Иллюзия. Мистификация… или… Сэра Генри поразила красота скульптурного барельефа на фронтоне, и он сказал: «Странно». Может быть, заметил что-то такое…

Я сосредоточился, стараясь воскресить в голове картину из прошлого.

- Заметил Кали? – предположил Фабио.

- Нет. Ее там не было. – Застывший в камне эпизод из Гигантомахии отчетливо предстал у меня перед глазами. – Ее там не было… но с каким восторгом он на нее смотрел. А если… это и была его награда? Может быть, он попросил Гекату показать ему Кали?

- Хотел увидеть каменного истукана? – недоверчиво хмыкнул Фабио.

- Не знаю, но он так на нее смотрел…

Тем временем индусы обернули белым платком изуродованную голову господина, в котором еще теплилась жизнь, вытащили из его кобуры револьвер и передали мне. Копаться в карманах, в поисках патронов, они не стали, видимо, посчитав это кощунством. Раненый Муту медленно поплелся к краю площадки, опираясь на ружье, как на палку. Санджай и Равви, сгорбившись под тяжестью умирающего тела, засеменили вслед за ним.

- Будьте начеку, сейчас произойдет что-то ужасное, и вернитесь в круг, — шепнул я Вильяму и Фабио.

Великан тяжело вздохнул, перекрестился и последовал моему совету.

- Я начеку еще со вчерашнего дня, — прошептал португалец, вскидывая винтовку.

Он и без моей подсказки уже догадался занять выступ на алтаре Гекаты.

Глава десятая

Мои самые скверные предчувствия оправдались. Как только Муту приблизился к обледеневшим черным клубам на расстояние вытянутой руки, туман зашевелился, размеренно перекатываясь бурлящими волнообразными валунами сверху вниз. На какое-то время маленький индус замер в растерянности, после повернулся вокруг оси, смешно подгибая правую ногу, и быстро залопотал что-то встревоженным голосом. Вдруг из бурлящих волн у него за спиной, стремительно вывалилось огромное извивающееся щупальце, на одну секунду накрыло его голову и отпрянуло назад. Голова Муту почернела и неестественно резко, точно была на шарнире, наклонилась влево, коснулась подрагивающего плеча, потом вправо и так снова и снова, а тело затряслось и задергалось, будто в танце. Ружье выскользнуло из его рук, но зацепилось ремешком за выгнутые, растопыренные пальцы и застучало прикладом по каменным плитам, точно аккомпанируя жуткому танцору. Рави выронил ноги сэра Генри и с громким воплем кинулся к Муту, но едва до него дотронулся, как огромное щупальце вновь вывалилось из тумана и проделало с головой разведчика то же самое, что и с головой его брата. Теперь уже два танцора дергались на краю площадки, точно балаганные марионетки на ниточках, а густая чернота, поглотившая их головы, принялась медленно распространяться вниз по трясущимся телам, будто зловещая тень, отбрасываемая туманом.

Санджай медленно попятился назад, не выпуская из рук умирающего господина и не переставая тараторить во весь голос какую-то индийскую скороговорку. Грянул выстрел. Пуля угодила долговязому индусу в затылок, и он рухнул лицом вниз, нелепо взмахнув руками.

- Это тебе за крысу, приятель, — злобно прошипел Фабио, сплевывая и перезаряжая ружье.

Подлый поступок португальца поразил меня до глубины души. Я обернулся и пристально посмотрел ему в глаза.

- Не надо на меня пялиться, мистер Бенкс, — прорычал Фабио, — он сам напросился, и не трясите револьвером. Револьвер, между прочим, стреляет… но, святые угодники, что это!?

***

Освещение в храме вновь переменилось, и все вокруг сделалось черно-серым. В ту же минуту бурлящая стена тумана осела неровными глыбами по краям помоста, а затем растеклась по нему огромной чернильной кляксой, оставив нетронутым только магический круг. И как только стены не стало, оглушительный шум ворвался в святилище Гекаты, точно буря, вызванная скопившимся снаружи злом.

Всё ровное пространство от подножия храма до линии горизонта заполняла ревущая многотысячная толпа «безымянных», вооруженных дубинками и копьями, а промеж толпы ползали, переплетаясь друг с другом и обвивая уродливые головы, шеи и плечи, сотни гигантских черных змей. Одним концом утопая в этом шевелящимся месиве, а вторым уткнувшись в густые серые тучи, бешено кружило, лая и завывая, громадное черное веретено, слепленное из легиона больших черных птиц, отдаленно напоминавших летучих мышей. И на фоне этой кошмарной фантасмагории отчетливо выделялось непоколебимым спокойствием трехметровое существо, которое уже поднималось по храмовой лестнице, тяжело ступая, вожделенно облизываясь и мерно покачивая отрубленными головами наших товарищей.

Я метнул отчаянный взгляд через плечо и убедился в том, что постамент опустел. В следующее мгновение у меня в мозгах снова зазвучал страшный голос тумана: «Упади на четвереньки и заройся в землю. Заройся в землю, а не то ОНА придет за тобой».

Затем зазвучали другие голоса, а перед глазами замаячили расплывчатые образы: «Не говори так о Кали – хозяйке мертвых, а не то она услышит и явится за тобой», – злобно прошипел Санджай, неохотно возвращая нож за пояс.

«Хотел увидеть каменного истукана»? – недоверчиво хмыкнул Фабио.

«Что если, прикоснувшись к табличке Фиалеса, мы обрели способность видеть то, чего нет на самом деле?» — сказал я.

Голоса и образы исчезли, вернув меня в суровую действительность, и первым желанием было заткнуть уши и зажмуриться, чтобы избавить себя от ужасного зрелища, но любопытство пересилило.

Достигнув края площадки, Кали дважды взмахнула острым мечом, и пара черных «марионеток» прекратила жуткий танец, а их обезглавленные фигуры грузно качнулись в противоположные стороны друг от друга, подломились посередине и рассыпались в прах.

Хозяйка мертвых облизнула окровавленные губы, торжествующе тряхнула гроздьями отрубленных голов и двинулась дальше.

В шаге от бесчувственного тела сэра Генри она присела на корточки и застыла, обратившись каменной статуей. Оглушительный шум, издаваемый «безымянными» и крутящимся «веретеном» утих, превратившись в приглушенный гул. Точно между адскими созданиями, скопившимися у храма, и нами, снова появилась толстая стена. И тогда случилось новое чудо. Погруженный наполовину в черную кляксу тумана умирающий зашевелился, хаотично заерзал конечностями, сгибая и разгибая их, точно неумелый пловец. Затем успокоился и резко встал на ноги, как раз напротив застывшего божества. При этом черный от крови платок, покрывавший его голову, то набухал, расправляясь и округляясь, то снова морщился, будто воздушный шарик, который надували, но никак не могли надуть.

Он вдруг торопливо заговорил на том же непонятном языке, на котором творил заклинание, и голос его, сначала слабый и прерывистый, с каждой новой секундой звучал громче и увереннее, пока не превратился в крик, усиленный причудливым эхом. А его дрожащие руки жадно потянулись к окровавленному мечу, обхватили его острый клинок и попытались вырвать из каменных ладоней недвижимой Кали. Неловкое движение обернулось потерей нескольких пальцев, но он не обратил на это внимание, так ему не терпелось заполучить свою награду, награду, за которую он, не колеблясь, готов был расплатиться жизнями одиннадцати друзей!

Наверное, на протяжении целой минуты черный идол смерти насмехался над его тщетными попытками и лишь по прошествии минуты молниеносно взмахнул мечом. Развязавшийся платок колыхнулся птичьим крылом и медленно поплыл к полу, почерневшее тело развалилось на тысячи мельчайших частиц, а обезображенная голова упала в подставленную ладонь. Невидимая стена рухнула, и оглушительный шум снова ворвался в храм.

Кали ожила, лениво выгнула спину, выпрямила ноги и сделала еще один шаг в нашу сторону. При этом украшавшие ее тело человеческие черепа и отрубленные конечности зашевелились, будто ожили вместе с ней. Она медленно опустила руку с мечом, и прикоснулась острым концом к затылку мертвого Санджая. Потом резко вонзила меч и потянула вверх, точно гарпун с пойманной рыбой. Вслед за насаженной головой мертвое тело отделилось от черной поверхности тумана и повисло в воздухе, покачиваемое налетевшим порывом ветра. Дальнейшее произошло настолько стремительно, что рассказывая о нем, я домысливаю то, что невозможно было увидеть. Черное божество выдернуло меч и отрубило голову еще до того, как освобожденное тело, устремилось к полу. Вытянутая голова долговязого Санджая обрела свое место в числе прочих отрубленных голов. Кали облизнулась и направилась к нам. Кажется, в отличие от «безымянных» ее нисколько не смущала защита магического круга.

Надо ли говорить, что творилось у меня на душе в те роковые минуты! Но странное дело, теперь, когда хозяйка мертвых приближалась, чтобы забрать мою собственную голову, напряженный страх ожидания сменился какой-то апатичной обреченностью, и сквозь дьявольский шум до меня донеслись слова молитвы, произносимые Вильямом, и… другие слова.

- Отдайте мне глиняную табличку, мистер Бенкс, а не то я пристрелю вас как бешеную собаку, — истошно вопил Фабио, целясь в меня из винтовки.

- Катись к черту! – бросил я ему в ответ и дико расхохотался.

Он выругался и спустил курок, но винтовка дала осечку.

- Проклятие! – взревел португалец, и в следующее мгновение его голова отделилась от туловища.

- Прощайте, сэр Чарльз! – крикнул Вильям, опускаясь на колени. – И не смотрите на эту ведьму! Не смотрите, заклинаю вас! Я не хочу…

Он не успел договорить.

Теперь черное божество возвышалось прямо надо мной. Ее налитые кровью глаза сверкали торжествующей злобой. С длинного острого языка капала кровь. Огромный меч, описав в воздухе медленную дугу, завис над моей головой. Казалось, она колеблется.

«Выйдет только двенадцатый», — заискрилось в мозгах. Я зажмурился, погрузил руку за пазуху, прикоснулся к табличке и… возвратился во вчерашнее видение, как раз на то самое место, где оно и оборвалось. Передо мной снова оказались Александр Великий и его друзья.

- Что с тобой? – спросил Александр. — Что с тобой, дорогой друг, на тебе лица нет?

- Я хочу жить, – прошептал я, глядя на него с отчаянием и надеждой.

- Иди ко мне, — он протянул руки, распахивая объятия. — Иди, ничего не бойся, не останавливайся и лучше не моргай.

И я пошел. С каждым новым шагом поступь моя становилась увереннее, но расстояние, разделявшее нас с царем, не сокращалось, а, напротив — увеличивалось, точно я пятился от него. В какой-то момент я не выдержал и моргнул. В то же мгновение Александр и его друзья превратились в сэра Генри и его слуг. Залитые кровью и обезображенные свежими ранами, они провожали меня тоскливыми взглядами, плакали, ломали в отчаянии руки и молили взять с собой. Сердце мое разрывалось от жалости. Мне хотелось выполнить их просьбы, но я помнил предостережение царя и не посмел остановиться.

Вскоре перед глазами у меня потемнело, ноги подкосились, и я упал, уткнувшись лицом в рыхлую землю, а когда приподнял голову, то зажмурился от яркого солнечного света. Как только глаза привыкли к нему, я увидел, что нахожусь неподалеку от бамбукового частокола, за которым укрылся наш лагерь, обрадовался, встал на колени и, рыдая во все горло, возблагодарил Бога за дарованное спасение.

Эпилог

Храм Гекаты исчез, а на его месте опять появился черный островок выжженной земли.

Я не решился в одиночку углубиться в джунгли и остался дожидаться помощи в лагере. Через три дня из «безымянной» деревни явились обеспокоенные охотники. Оказалось, что сэр Генри заверил их, что наша экспедиция вернется на другой день. Обнаружив меня одного, охотники долго удивлялись и пытались на ломаном английском добиться каких-нибудь разъяснений о судьбе моих товарищей. Но я стойко хранил молчание, и они вынуждены были оставить меня в покое.

Не стану рассказывать о других злоключениях, которые мне пришлось впоследствии пережить. Всё это уже не имеет никакого отношения к этой истории. Скажу только, что с тех пор прошло много лет, но сэр Генри по-прежнему часто снится мне, и всякий раз, когда такое случается, я спрашиваю его, надеясь получить ответ на самый важный вопрос:

- Что ты увидел на барельефе храма?

Но он до сих пор не ответил.

V. Рассказы о дьяволе

1. Продажа души

Итак, в некотором русском царстве, в некотором российском государстве, жил-был барин. Знатный вельможа, владеющий десятком деревень с крепостными крестьянами. Барин обитал в замке, построенном заезжим немцем из Гамбурга, умел читать и писать, и имел пагубную страстишку. Феодал не мог ни дня прожить без игральных карт!

Барская резиденция стояла невдалеке от оживленного тракта, к хозяину часто заезжали транзитные господа. Как правило, вельможа потчевал гостей водкой собственного изготовления, а потом играл с ними в карты. Сутками напролет и всегда на интерес! Причем, когда барин проигрывал – он гневался, разбрасывал карты, бегал по комнате, сжимая кулаки… клял партнера по игре матерными словами, постоянно аппелируя к дьяволу.

- Дьявол тебя возьми, мошенник! – страстно кричал барин. – Хотя, нет, сейчас мы будем играть ещё, а вот когда я выиграю, пусть дьявол тебя и возьмет…

Если гость отказывался играть, то феодал объявлял нечто следующее:

- Слушай сюда, сукин сын! Ты не выйдешь из замка, пока мы не сыграем 55 раз подряд. Нет лучше 155 раз! Ээй, Игнааат!..

Приходил Игнат – мужик с косой саженью в плечах, садился прямо на порог комнаты, похрустывая дюжей силушкой. И, соответственно, не выпускал никого без барского разрешения.

Слава о буйном игроке катилась по округе, и всё меньше было желающих к барину заезжать. И вот настал тот день, когда в немецкий замок гости перестали ездить совсем. Барин дико тосковал, пытался играть сам с собой, но безуспешно… Скука лишь ширилась! Тогда вельможа стал играть с челядью, однако после того, как сбежал Игнат, — сия мода была сведена на нет. Целыми днями феодал бродил по замку, беспрестанно бормоча проклятия и прикладываясь к рюмке.

***

Однажды в апреле барин был особенно не в духе. Проснувшись к пяти часам вечера – он хорошо «принял на грудь» и сидел в бабушкинском кресле, хмуро тасуя и тасуя колоду. Смеркалось, грохотал гром.

- Игнааат! – позвал барин и вспомнил, что слуга покинул его дом. Тогда он отшвырнул карты и заплакал. Громко, как и всё, что делал! Челядь жалась по углам, с дрожью слушая рыдания, разносившиеся по замку. Полил яростный дождь, крупные капли забарабанили по окнам. Барин отшвырнул карты, вскочил и подбежал к окну. Вглядываясь в сумрачную тьму, проорал:

- Дьяволу заложу я душу, только бы сыграть! Нету моей мочи!

Сумрак ответил яркой молнией вкупе с громом. И тотчас же раздался громкий стук в ворота:

- Барин, гость приехал! – доложил Степашка, неловко топчась на пороге.

- Ага! – расплылся в довольной улыбке феодал. – Кто-то хочет укрыться от непогоды, дьявол его возьми. Ээй, Степашка, впусти проезжего, его лошадь отвели в конюшню, а его самого веди поскорее ко мне, сюда!

Через некоторое время в барской комнате возник человек, -  внешне обычный крепостной мужик: бородень на лице, на теле – кафтан, на ногах – лапти.

- Здравствуй, барин! – молвил мужик с ухмылкой.

- Я звал вельможу, а не челядь, — с удивлением заметил барин. Не в обычаях того времени было, чтобы слуги вели себя так вольготно.

- Я — Дьявол, — с той же ухмылкой отозвался посетитель. Он вынул из носа козюльку и растер её об штаны. – Ты предложил мне свою душу, и вот я явился.

Феодал молча катал желваки, пристально глядя на мужика. И не находил в нём никаких дьявольских признаков – преобычный холоп!

- Доказательства? – наконец, сквозь зубы бросил барин. – И учти, если не докажешь – получишь сотню ударов розгами.

- Может, сыграем? – предложил мужик, щелкая игральной колодой, возникшей в руках. Феодал мгновенно узнал свои карты, до сего момента лежащие на полу комнаты. Он огляделся, разбросанная колода по-прежнему разбросана на деревянном паркете. Изумленный барин вновь глянул на мужика – тот ухмылялся, согласно привычке. (Карт в руках уже не было).

- Ну?.. Или бздишь? Если так, то я пошёл… — мужик помахал ручкой: — Пока-пока!

- Стой, сволочь! – вскинулся барин. – У тебя деньги-то есть?

- Обижаешь, — гость достал из кармана наполненный мешок, объемом килограммов сорок. Сделал он это просто, как будто достал носовой платок. С усилием брякнул зазвеневший мешок на доски пола, развязал веревочку, достал пригоршню золотых монет:

- Нормальное доказательство?

***

…Игра кипела шесть часов подряд! Дождь утих, небо потихоньку розовело. Барину необыкновенно везло – он выигрывал кон за коном. Гость с ухмылкой доставал и доставал монеты из мешка. Барин и не смотрел на деньги, он полностью отдался игре, что растворила в себе все другие желания!

- Теперь-то я наиграюсь всласть! – бормотал феодал, трясущимися руками держа карты.

Гость в очередной раз стасовал колоду, плотоядно поглядывая на партнера. Дал ему две карты. Сказал невзначай:

- Так что, на душу будем играть?

- Очко! – ответил барин, открывая десятку и туза. Дьявол передал очередную порцию монет и повторил:

- Так что с душой?.. Предлагаю ставкой сделать душу!

Барин и не слышал, он кинул рубли за спину, выпил рюмку, алчущими пальцами схватил колоду, тасанул и протянул на сдвиг. Партнер по игре не сдвинул, сидел как сидел. Ухмылка впервые исчезла, выглядел строго.

- Что за дьявол!? – недоуменно вскинулся феодал, рассерженно глядя на визави.

- Дьявол хочет получить то, за чем он пришел, — гость покачал назидательным пальцем. – Гони душу, не будь мракобесом.

Барин лишь нетерпеливо поморщился:

- Ладно, ладно… Ставлю душу!

- Вот молодец! – оживился дьявол. – Только прежде надо бы подписать… контрактик! – Он мигом соорудил стопку бумаги и перо, подал феодалу:

- Подпиши.

Барин недовольно рыгнул. Нехотя отложил колоду, встал на нетвердые ноги… постоял, пьяно качаясь… сел, взял контракт и… спросил:

- Ты ведь тоже ставишь душу на кон?

- В смысле? – в натуре охренел дьявол.

- В прямом. Все ставки в игре аналогичны!

- М-да, — озадачился гость. – Ты шутишь?

- Я буду играть только на твою душу! – уперся барин, бросив контракт на стол. – Иначе будет не аналог! А не нравится — убирайся!

- Да и хрен с тобой, — пожал плечами дьявол. – Ставлю свою душу! Всё равно ведь я выиграю.

Потусторонний гость споро схватил бумаги, что-то там скоренько написал. Потом дунул и плюнул, и размашисто подписал:

- Готово! – подал барину. – Проверь дополнения в контрактике.

- Я тебе верю на слово, — заявил вельможа с пьяным глубокомыслием. Он, не глядя, чиркнул подпись. Торопливо схватил колоду:

- Сдвинь! Хочу играть!

Дьявол прибрал контрактик и сдвинул. Барин подал две карты.

- Очко! – закономерно защерился дьявол, обнажая карты. – Конец игре, финита ля… – Он встал и подал руку на прощание: — Пока-пока, барин. Когда умрешь – приду за душой.

- Может, ещё сыграем?.. – моляще протянул феодал, машинально отвечая на рукопожатие. – Сукой буду, хочу играть! На душу мне плевать, истинный крест! Хочешь ещё раз свою поставлю, и даже без аналогов?..

Гость широко заухмылялся:

- У дьявола нет души. Совсем. А нельзя отдать то, чего нет. Без вариантов. Так-то, — он отошёл к порогу.

- Стооой! – догнал крик.

Дьявол повернулся. Барин с пьяным трудом встал, часто икая и зевая одновременно, — проковылял к порогу. Слабыми руками взял гостя «за грудки» и веско прошептал:

- Контра-ик-кт недействите-ик-лен! Ты внес в него заведомо ложные сведения. Ик!.. Ложь вне юриди-ик-ческих компетэнций! Так вот.

Феодал разжал руки и повалился на паркет. Захрапев на весь замок и подпукивая во сне. Гость брезгливо повел носом, помахал кистью перед собой – разгоняя воздух… сказал в раздумье:

- Дьявол обманул сам себя… М-да!.. – он разорвал контракт и вышел прочь. Бумажные клочки закружились, танцуя, по комнате. Слабенький солнечный луч упал на лицо спящего вельможи, — в замок заглянул рассвет.

Весна 1996 г.

2. Наместник Сатаны

Однажды ко мне в гости зашел Сатана. Внешне он выглядел как мужик из 19 века: бородень на лице, на теле – кафтан, на ногах – лапти.

- Ну, чего пялишься? – молвил с ленцой Сатана, стоя на пороге моей квартиры. Минуту назад я открыл входную дверь по звонку и с удивлением воззрился на гостя.

- Я к тебе по делу, Андрюха… – продолжил мужик с зевотой.

- Ты кто такой? – среагировал я грозно.

- Я – твое щастье, — мило улыбнулся визитер. А его глаза… вдруг вспыхнули сине-красным огнем. На мгновение и очень ярко! Я вздрогнул, по телу пополз бздеж.

- Мое имя Сатана, — усмехнулся гость. – Ты так много обо мне писал и вообще думал, что я не мог не прийти. – Он громко заржал.

Я испугался падать в обморок, а просто отодвинул своё тело в сторону – от двери:

- Входи.

***

Мы уселись в комнате – на томном диванчике.

- Короче, твоя душа мне не нужна даже на хрен, — сразу заверил визитер. Он сплюнул прямо мне на тапок и продолжил: — А я хочу провести эксперимент, где роль подопытного кролика исполнишь ты. Согласен?

- У меня есть выбор? – спросил я грустно.

- Да, есть, — покивал Сатана. – В противном случае я бы не пришёл.

- Ну… и? – спросил я с надеждой. – Мне можно тебя послать, да?

- Андрюха, хочешь денег и славы? – заусмехался гость. – Ты талантливый сукин сын, но пока успех тебя найдет, пройдет куча времени. Я ж гарантирую, что после нашей сделки ты обретешь много бабла и человека, что решит все проблемы юного дарования.

- Эм, — задумался я.

- Для начала вот аванс, — Сатана достал из-за пазухи кейс размером с ноутбук. Сделал он сие просто, будто достал из кармана обычных размеров портмоне. Брякнул кейс мне на колени, щелкнул замком, открывая: — Здесь миллион долларов.

В чемодане на самом деле лежал миллион долларов, пухлые пачки пикантно улыбались. Я сам улыбнулся и радушно покивал Сатане:

- Согласен.

- Добре, — усмехнулся Сатана. Он вытянул из кармана пластик жвачки, дал мне:

- Жуй, только не глотай.

Я с рвением схватил ластик, сунул в рот и зажевал. Рот наполнило сладкой слюной, я с упоением жевал и жевал. Вдруг… сладость исчезла, и рот… стянула едкая горечь! Это меня отрезвило, и я заорал:

- Чёрт! А каковы условия сделки?!..

- Узнаешь на месте, детка! – снова заржал Сатана. Его облик поплыл как в кривом зеркале, а потом… перед моим взором пронеслась яркая сине-красная вспышка, и я… открыл глаза. Над собой я увидел доброжелательно веснушчатое лицо:

- Добро пожаловать в ад! – участливо произнесло лицо.

- Ты кто? – слабым голосом спросил я, чувствуя легкую тошноту и головокружение. – Только не говори, что…

- Не скажу! – улыбнулось лицо. – Не скажу ничего до того, как ваша милость придет в себя.

Ваша милость! К жертве так, как минимум — не обращаются! Я сделал попытку встать и обнаружил, что сижу в большом кресле – перед большим столом с кипами бумаг. Глазам предстала просторная комната с камином, в коем пощелкивали сине-красные языки пламени. По периметру комнаты – светильники, дающие свет такого же оттенка.

- Кофейку? – немедленно вопросило лицо. Оказалось, что оно принадлежит парню лет 30-ти, одетому в сюртук сине-красной расцветки.

- Где Сатана? – спросил я в лоб.

- К сожалению, не знаю, — почтительно ответил парень.

- Гм… тогда кто я?

- Вы – молодой, подающий надежды, писатель, режиссер и просто хороший человек.

- Чёрт, я это знаю и сам! – буркнул я. – Какого… я делаю тут, знаешь?!

- Да, знаю, — вежливо покивал парень, он повел рукой кругом. – Это рабочий кабинет Сатаны, а вы – его наместник. Теперь в ваших руках сосредоточены жизнь и смерть, смех и слезы, и даже любовь и ненависть… В тех рамках, что разрешил Бог, конечно.

- Ну, вот это ничего так себе! – только и мог я прошептать.

Веснушчатое лицо звали Тихоном.

- Чёрт первой гильдии, нахожусь на службе его величества Сатаны, — так он сам озаглавил себя. — Я буду у вас главным распорядителем и дворецким.

В ближайшие пару часов Тихон сообразил мне баньку. Она оказалась отличной сауной, с душем, бассейном и кофейней. Всё строго индивидуальное и рассчитанное на одну персону. Обслуживали меня две ведьмы – рыженькие, со стройными фигурками. Ведьмочки (помимо прочего) отлично владели массажной техникой, также они похлопали меня веничками.

Компанию на ночь мне хотели составить уже другие ведьмы – блондинка и брюнетка, но я попросился побыть одному. Тихон показал мне персональную спальню, я лег в падишахскую кроватку. Потом пришел Морфей и подарил мне сон.

***

На следующее утро я занялся рассортировкой множества бумаг, кипы коих громоздились на давешнем столе. Вероятно, Сатана был старомоден и компьютера не держал. А может, была и другая причина отсутствия современной техники.

- Дело Семенова Ивана Ильича, 1723-1762 гг. от Рождества Христова. Совершил три отягчающих мокрухи. Наказание: поджаривание на медленном огне с последующим содержанием в ледяной воде. Ныне ходатайствуем о помещении его подлой души в собачье тело.

Это было первое прочитанное мною заявление, завизированное канцелярией и присланное мне на подпись. И таких заявлений были сотни, среди них (как позже нарыл) оказались имена Екатерины II, Ивана Грозного, Владимира Лени­на, Иосифа Сталина…

Я читал и ставил резолюции, — отсылая души сих известных деятелей в разные новородившиеся тела. По ходу дела подписал заявы о приёме на работу двух чертей-кочегаров и троих вампиров-перевозчиков.

Также я  наткнулся на жалобы грешников, присланные на имя Сатаны. Там грешники жаловались на недопустимые условия содержания. В данных жалобах мелькнули и парочка имен, известных широкой публике и не называемые мной по этическим соображениям. Нашлось и заявление старого вурдалака о переводе его на пенсию и назначении пособия.

Все жалобы я удовлетворил монаршей милостью, а заявление нежити оставил без внимания.

В таких трудах прошла где-то неделя. Бумаг не убавлялось, а множилось, несмотря на мои усилия по их уменьшению. По утрам я гулял в заснеженном саду при кабинете, а массажный салон из 55 ведьмочек скрашивал мне вечера.

И вот однажды я вызвал Тихона и приказал:

- Тихон, я хочу посмотреть Ад.

- Как будет угодно вашей милости, — учтиво поклонился Тихон и протянул мне коробочку с единственной кнопкой. Я нажал кнопку и очутился перед массивным зданием с вывеской «Министерство жизни и смерти». Крыша здания терялась в темной пустоте, что тут была вместо неба, а вывеска переливалась сине-красным неоном. Темно не было. К слову, перемещение произошло мгновенно и безболезненно. Как будто просто щелкнул слайд перед глазами: и вместо кабинетной стены – стена описанного учреждения.

- Наша контора, — объяснил Тихон, пряча свою коробочку в карман. – Пекло же чуть подальше, в двух тысячах километров севернее.

Контора представляла собой обычную контору: длинные коридоры с множеством дверей. На лестничных клетках – заплеванные курилки, в конце коридоров – туалеты с валяющимися тампонами и использованными презервативами. Всё, как везде и всюду.

Тихон услужливо открывал все кабинеты подряд, чиновники-черти почтительно мне кланялись, дежурно здоровались и лицемерно улыбались. Внешне черти выглядели примерно так, как их изображает церковная традиция – двуногие чуда-юдища, с хвостами и рогами на головах. По ходу дела мы заглянули и в корпоративный медпункт: увидели нескольких больных нечистей. Некий демон сидел, зажав когтями перебинтованный хвост, и морщился от боли. Вампир с больным клыком орал на весь приемный покой:

- О, моя избавительница, чертова бабушка, чем я перед тобой провинился!

Были тут и черт с перевязанной головой, старая беззубая ведьма с клюкой и два пожилых вурдалака, жарко о чем-то спорящих. Их неспособность самостоятельно передвигаться наглядно доказывали инвалидные коляски, в которых они сидели.

При нашем появлении вся эта нежить попыталась встать.

- Сидите! – поморщился я с состраданием.

Вот из больнички вышел хромой демон и, поклонившись мне, пошел прочь, ковыляя. За ним возникла пожилая ведьма: в белом халатике и в золотых очках. Вид сердит, голос строг:

- Следующий! – увидела меня, льстиво заулыбалась, прогнулась: — Здрааасьте, ваша милость!

Стонущий вампир живо вскочил и, кряхтя, исчез в больничке. Ведьма шмыгнула следом.

- Твою маму… Мляяя… Вот это мляя… — послышались из больнички вампирские выкрики. – Оооо… Да!

Я с интересом слушал. Спустя минуту вампир вышел из больнички с довольной ухмылкой на устах. На месте одного из его клыков зияла пустота…

На фото: иллюстрация к рассказу «Наместник Сатаны». На рисунке: Андрей и Тихон перед адской Конторой. Справа – Пекло. Рисунок воплощен братом автора 20 лет назад.

***

Мы долго ходили по конторе Сатаны. Я успел там не только пообедать, но и поужинать. Без массажа, который (откровенно) уже порядком поднадоел. Я тщательно вникал во все субординации, организации и проблемы. Некоторые черти застенчиво отводили меня в сторонку и шептали, с оглядкой на Тихона, — о своих нуждах.

В таких походах прошла ещё неделя. В земельном отделе молодая особа, виляя хвостиком, сказала:

-  Ваша милость, к нам поступило двести заявлений от грешников на расширение жилплощади. Они прошли огонь и воду и требуют увеличить жилплощадь за счет земли вашей милости.

Я, конечно же, удовлетворил все ходатайства.

Где-то на втором этаже… В огромном зале, насколько хватало глаз, тянулись ряды столов. За ними си­дели высокообразованные черти и деловито стучали клавишами счетных машин.

- Наша бухгалтерия, — пояснил Тихон. – Штат оправдан.

Два дня я изучал правдивость слов своего помощника, заодно посетив Кассу. Тихон услужливо раскрыл мной дверь на первом этаже. Касса была разделена на две части стальной решеткой, с небольшим окошком посередине. За этим окошком сидела тётка с очень серьезным выражением лица. Она сосредоточенно писала, ни на что не обращая внимания.

- Постоянно считать деньги и не иметь их — для этой грешницы самое страшное наказание… — обронил невзначай Тихон.

- Почему? – спросил я.

- Матильда жила при Людовике XIV. Отравила трёх мужей и стала наследницей их состояний. Но… она сама сделалась жертвой: ее задушил молодой любовник.

- Моё почтение, ваша милость! – заметила нас старуха.

 - Чем банкуете? – спросил я.

Старуха, без слов, вывалила на стол деньги. Чёрт побери, чего тут только не было! Не­мецкие марки, японские иены, английские фунты, русские монеты эпохи Петра I… И, конечно же, североамериканские доллары!

- Валюта по душе, — заметил Тихон.

***

На третьем этаже была (и есть) одна неприметная дверь. Рядом, на стульях, сидели множество душ. Внешне как люди: тот самый цвет кожи, плотность тела, эмоции. Время от времени души заходили в дверь и иногда оттуда выходили, — кто с радостью, а кто с грустью.

- Грешники, что не желают возвращаться на землю, — пояснил Тихон. – Грех искуплен, но возврат на землю для них ныне – зло в чистом виде. У таких душ здесь уже свои квартиры, хозяйство, огородики… А на земле их ждет поселение в каком-то теле и путь с нуля.

- Просители? – догадался я.

- Да. В кабинете Комиссия, что и рассматривает подобные ходатайства. Если прошение одобряется, то душа получает тут государственную должность и оклад. Ну и взятки… но для получения права взятки на гос. посту — надо прежде дать взятку кому-то из членов Комиссии.

***

На утро 20-го дня моего наместничества – я слетал в Пекло с помощью того самого хитроумного прибора с одной кнопкой. Нас встретила… прохлада и огромные ворота, уходящие вверх. По бокам стояли парочка великанов – метров по 10 высотой, — полуголые, в шортах. С мечами наперевес. Каждая такая сабелька была размером с взрослого человека.

Ворота медленно, со скрипом открылись, и мы с Тихоном прошли в Ад. Пекло состояло из нескольких уровней, разделяющих тяжесть и количество грехов. В целом данное место явилось для меня очень страшным и не совсем понятным. Кругом огонь, клубящийся дым и странные уродливые существа, бегающие то там, то тут…

Я видел души, болтающихся на крюках, как окорока… видел и грешников, похожих скорее на котлеты, чем на людей. Я много чего и кого видел… включая душу своего бывшего начальника: он был нанизан на вертел, как шаш­лык, его вертели над огнем два здоровенных черта.

Тут и там сновала нечисть: бесы-истопники, демоны-надсмотрщики, нежить из каменоломен, а также наслажденцы, — те сущности, что купили право наблюдать за страданиями и даже самим пытать. Среди наслажденцев были как души других грешников, так и нечистики.

Вернувшись в свои апартаменты, я долго не мог прийти в себя…

***

Этим же вечером я приступил к масштабным преобразованиям! И в течение сорока дней занимался благоустройством Ада!

Подписал 10.000 прошений о помиловании и 5.000 заявок о досрочном возвращении душ в другие тела. Распорядился в каждую пыточную морильню — поставить хорошее электрическое освещение, и ввел гуманные печки вместо аццких котлов. Приказал подвергать пыткам не более двух часов в сутки. Оборудовал комнаты отдыха для грешных душ с бильярдными столами, казино, барами… Разработал систему поощрений для очищающихся душ. Продал с благотворительного аукциона личный массажный салон Сатаны, каждая из 55 ведьм ушла с молотка по немаленькой цене! И так далее, и тому подобное…

Однажды я сидел за столом, усердно составляя план благотворительного марафона в пользу грешников. Меня несла творческая фантазия до той минуты, пока её не обрубили.

- Ну-ну, — сказал Сатана, нежданно, размашистым шагом, входя в кабинет. Он нарезал по помещению круг, подошел к столу и укоризненно на меня глянул:

- Впрочем… я сам виноват. Это ж надо додуматься: отправить Человека рулить преисподней, с его-то милосердием! – Сатана несколько раз и со всей силы ударил себя кулаком по голове.

- Млять! Млять! Млять! – после отошел прочь и тут же вернулся к столу. Добавил обиженно:

- Ты продал все мои земли, квартиры и 55 шикарных массажисток, коих я тщательно отбирал по всему свету в течение многих лет! А деньги потратил на разный фуфел типа ресторанов и дискотек для грешников! Какого хрена?.. Мало того, что я разорен, так ещё и Ад превратился в непонятно что! Сволочь ты, — честно слово, Андрюха!

Я был подавлен и испуган. И был согласен со справедливостью сатанинских слов. Да, я милосердный человек… Оправдываться было бессмысленно, и я молчал.

- У меня черти без работы остались, с голоду дохнут! – выкрикнул Сатана зло. – Сука ты, тварь и мракобес! Понял?!

Я с опаской и согласно кивнул.

- На! – кинул мне Сатана знакомый пластик жвачки. – Жуй и только попробуй проглотить! Отправляйся на свою грёбаную землю и будь праведником! Если не захочешь – то заставлю!

Я, не медля, занямкал жвачку. Последние слова Сатаны, что услышал – были:

- Я заставлю тебя быть праведником, Андрюха! Видеть тебя не желаю… у себя…

…я ощутил себя на своём диванчике. Рядом лежал кейс, а в нем один североамериканский доллар. И всё. Больше ничем мне Сатана не помог. Расскажи кому о такой сделке с дьяволом – засмеют. Поэтому и молчу. Так и живу по сей день, — молча…

1995 г.

3. Волшебные спички

История из 1990х годов!

Жизнь у Валерки Клюева удалась! Его родители-алконавты померли в одночасье давным-давно – отравились «паленым» спиртом. Именно день похорон можно считать началом удач! От родичей Валерке не было никакой пользы, одно несчастье! То папа побьет, то мама измажет соплями… Теперь в жизни паренька возник дядя Иван Кучерявый (родной брат отца и человек со связями), который всё устроил для племянника – отмазал от армии, порекомендовал на элитную должность заводского сторожа и даже хотел женить! Дядя в обнимку с Инсультом вскоре уехал в мир иной, погостить вечность-другую, а Клюев остался с тем, с чем остался. Никто не приставал.

Работа заводского сторожа – это значит лежать на диване и ничего не делать! В основном по ночам, когда всё начальство спит и можно порелаксировать над бутылкой водки, а если денег на «белую» сегодня нет, то купить пару пива.

Обитал Валерка в отличной квартире в центре города, как память о дяде Иване Кучерявом!

На фото: тот самый завод, на котором работал Клюев. Западная Сибирь.

***

…В одну из солнечных ночных пятниц Клюев, по обычаю, находился на работе. Сидел в своей производственной каморке после очередного обхода территории. Сидел и страдал! Хотелось выпить. Но выпить было не с кем. При ревизии карманов выяснилось, что выпить не только не с кем, но и не на что.

- Впрочем, на пивко будет, — размыслил Валерка, разглядывая мелочевку на ладони. – И то ладно.

В маленьком городке лишь 1 магазин ночью радовал алкоголиков и прочих тунеядцев, — он находился в километре от завода. Однако, выйдя за заводскую ограду – Клюев увидел невдалеке мерцающий огонек продуктового ларька. В начале 1990-х годов такие киоски, как возникали, так и пропадали неожиданно!

- Мне пива, — попросил Клюев, суя в окошечко мелочь. – И это… спичек.

Мохнатая лапа подала испрошенное. Валерка ничего не понял, и только ошалело моргнул. Лапа исчезла – в окошечко назад.

На фото:  уличный киоск в нач. 1990-х гг. Тампоны, закуска и водка на одной полке. Обычное дело тогда!

***

У себя в каморке Клюев распечатал бутылку пива, сделал добрый глоток. Вставил в рот «Астру».{8} Чиркнул спичкой, желая прикупить. Но характерное дрожание рук подвело – спичка сломалась!

- Дьявол! – выругался Валерка, отбрасывая обломки.

Где-то в каморке послышался шорох и кто-то произнес:

- Ну и что дальше?

Клюев поднял глаза и увидел у порога старинного мужика: бородень на лице, на теле – кафтан, на ногах – лапти.

Сторож тупо моргал, глядя на гостя. После покосился на пивко в руке, гостеприимно протянул мужику:

- Привет, земеля. Выпьешь?

- Выпью, — согласился гость. Взял наполовину полную бутылку и выпил её до конца.

- Ты выпил всё моё пиво! – поразился Клюев. – Ты знаешь, что за такие дела бывает?..

- В вашей тусовке алконавтов за такие дела бьют морду, — флегматично ответил мужик. – Но ты ж сам попросил… Я обязан делать всё то, о чём попросишь, коли ты меня позвал!

- Млять, я тебя не звал, сукин сын! – крикнул Валерка, чуть не плача. – Я тебе… предложил от всей души… пиво, что купил на последнее, а ты… мало того, что «на хвост» упал, так и… опохмелился на халяву и рад! И денег, конечно, у тебя нет… — совсем загрустил Клюев.

- Зато у тебя есть волшебные спички, — просветил гость.

- Что?

***

- Это типа волшебной палочки, — пояснил мужик, — только лучше. Берешь коробок, достаешь спичку…

-… ломаешь её и озвучиваешь желание! – вскричал Валерка. На самом деле он был подготовлен к такому чуду. Ещё в детстве Клюев слышал легенду о том, что волшебные спички существуют. Легенда жила и крепла как в обществе дворовых пацанов, так и в их неокрепших душах!

- Да, — покивал мужик. – Вообще, я дьявол, который и явился по твоему зову.

Клюев покосился на коробок в своих руках, после взгляд поискал и нашел на полу сломанную спичку.

- Дьявол! – прошептал сторож.

- Пожелай что-нибудь ещё? – предложил гость.

На фото: волшебные спички, которые (к слову) ничем внешне не отличаются от обычных.

***

- Мне иногда кажется, что люди мало грешат, — рассказывал дьявол. – Поэтому созрело решение искусственно подпитать развитие греха.

- Ни хрена не понял! – отозвался сомлевший Клюев, отхлёбывая пиво из большой стеклянной кружки.

Парочка сидела рядком, на ободранном диване в производственной каморке, и неспешно тянула алкоголь из сотворенной дьяволом бочки.

- Вот едет по городу красивая машинка, — привел гость пример. – А ты мысленно говоришь: «Вот бы мне такую!».

- Нет, не говорю, — заотрицал Валерка. – Мне плевать на машинки.

- Неважно, — оборвал дьявол. – Тысяча других людей мыслит именно так, как я сказал!

- Нехай, — кивнул сторож.

- Если у тебя есть возможность своё желание воплотить сию минуту? – спросил дьявол. – Будешь ждать?

- Нет, — отозвался Клюев. – Я пожелаю тотчас. И если страдаю по красивой тачке, то сломаю волшебную спичку.

- Угу. С помощью волшебства ты сделаешь грех! – веско произнес дьявол. – Отнимешь машинку у законного владельца, что, по сути, аналог разбойного нападения.

- Я тебя понял! – заявил Валерка с пьяным глубокомыслием. – Я лично…. ик… не считаю отнятие тачки грехом, но тебе видней.

- Да, мне видней, — согласился гость. И добавил грустно: — К моему великому сожалению я не могу подбрасывать волшебные спички в покои президентов или, скажем,  писателей…  Законы мироздания, созданные Богом – не позволяют. В количестве выпускаемого волшебства я тоже ограничен…

- И тебе приходится торговать волшебством из-под полы? – подмигнул Клюев.

- Что-то вроде того, — усмехнулся потусторонний гость. – Ставлю киоски, где продаю спички разной алкашне.

- Ну-ну! – выпятил грудь Валерка. – Без эпи…тэтав!

- Иногда удается и в крупные магазины поставить партию-две, — заметил дьявол. – Или в ресторан… — он задумался. – Ну ладно. Буду нужен – зови! – гость поднялся, помахал ручкой и пропал. Растаял в воздухе.

Клюев допил бочку пива, крепко сжал волшебный коробок в руке и уснул. Наутро сторожа ждали великие дела!

***

Спустя 2 месяца Валерка жил в Париже, окруженный крутостью! Крутая квартира в крутом районе, крутые шмотки и крутая машинка с личным водителем, — тоже крутым. В крутом парижском банке был открыт банковский счёт на очень крутую даже с точки зрения крутости – сумму! Для алконавта начала 1990-х годов всё вышеперечисленное являлось Эталоном! На большее фантазия не была запрограммирована.

|| Современный алконавт в этом смысле недалеко ушел. (авт. прим. из 2014 г.). ||

Клюев каждый день пил алкоголь – иногда один, иногда в компании случайного французского бомжа. Веселье пело и плясало, столы парижских кабаков ломились от явств, а официанты учтиво улыбались!

Жизнь удалась ещё лучше, чем раньше! Однако… чего-то не хватало.

И вот однажды, сидя над очередной бутылкой в гордом одиночестве – Валерка понял, чего именно ему не хватает:

- Хочу «паленого» спирта и соленого огурца! – сказал он грустно. – Мне надоели парижские бомжи, и хочу русского! Шоб вонял и выражался русским матом! Хочу ободранные обои, мусор на паркэ…те и березку, под которой можно от души посцать!..

- Ностальгия, чувак! – подмигнул дьявол, сидя напротив в невидимом обличье.

- Эх! – вскричал Валерка. – Хоть на один час туда, в Рассею!..

Клюев прошарил карманы, достал коробок, открыл, — там болтались всего две спички.

- Тэк, — сказал Валерка. – Ща нарисуем план. Значит… одна спичка меня несет домой, а вторая… назад. Денег у меня до хрена, хранцузской бормотухи и бомжей тож в избытке… проживу и без спичек!

Клюев сломал волшебную спичку и произнес желание. Через секунду он уже находился в своей квартире, доставшейся в наследство от дяди Ивана Кучерявого. Валерка с наслаждением вдохнул прогорклого комнатного воздуха, с радостью погладил двухмесячную пыль на драном линолеуме, потрогал пустые бутылки в углу и натурально осыпал себя сигаретным пеплом! Потом сел в уголок с блаженной улыбкой на устах – купаясь и нежась в воспоминаниях. Прошел час. В окно влетел камень, разбив его. Валерка выглянул во двор и увидел знакомого алконавта Васю Пупкина, что грозно махал внушительными лопатами-ладонями в направлении клюевского окна и вопил:

- Эй, сукин сын Клюев, ты куда, млять, пропал! Ты мне должен… ик… стака…ик…ан самэгона! Выходи, подлый труссс! – Пупкин поднял пудовый кулак, пьяно щерясь!

Валерка… отошел в глубь комнаты и… увидел свою ностальгию в новом свете. От любви до ненависти один шаг, а от обожания до отвращения – ещё меньше! Грань между чёрным и белым изрядно размыта и… условна!

- Пора назад! – твердо произнес Валерка и достал из кармана последнюю волшебную спичку. Тотчас раздался резкий дверной звонок!

- Хм… — почесал в раздумье макушку парижанин. Он осторожно выглянул в окно, Пупкин уже спал на дворовой лавке, не разжимая гирь-кулаков.

– Кого там дьявол принёс?.. – лихорадочно вспоминая всех знакомых, Клюев подкрался к входным дверям, прислушался. Звонок повторился. Тогда Валерка приоткрыл дверь, на цепочке.

Как оказалось, дьявол принес невзрачного человека, с кипой книжек у пухлой груди.

- Здравствуй, сын мой! – звучно сказал человек с томной улыбкой. – Я служу Иегове и вижу, что ты тоже хочешь ему служить!

- Какого хрена? – не въехал Клюев, почесывая спичкой за ухом.

- Пожалуйста, не выражайся! – попросил человек. – А лучше сними цепочку, впусти меня в квартиру и мы мило побеседуем.

- А может, тебе ещё налить?.. – заржал со своей колокольни Клюев, захлопывая дверь. Не успел он отойти, как снова позвонили.

- Дьявол тебя забери! – осерчал Валерка, яростно тиская волшебную спичку.

Спичку тискать опасно ввиду её хрупкости. И поэтому неудивительно, что деревянная палочка сломалась! Клюев тупо смотрел на обломки, когда на площадке послышались звуки…

- Пошли, чувак! – уговаривал знакомый голос. – Пошли…

Клюев лихорадочно распахнул дверь и увидел… как старинный мужик с бороденью тянет вниз по лестнице любителя Иеговы, держа того за шкирку.

- А, привет! – подмигнул мужик Клюеву. – Вот, выполняю твоё желание! – он потряс иеговистом, стаскивая напуганное тело по лестнице.

- Дьявол! – прошептал Валерка.

***

Клюев вновь работает на заводе сторожем. Добраться до личного счета во Франции у него не получается, — нет ни денег, ни заграничного паспорта. Поэтому одна надежда на волшебные спички, что когда-нибудь Валерка снова купит. Каждую ночь он бродит по территории близ завода, высматривая мерцающий киоск, и бормочет:

- Я всё равно его надыбаю…{9}

20-22 сентября 1995 г.

4. Дама пик

Как-то раз гончар Игнат возвращался домой. Шел он из соседней деревни, где был по случаю крестин дочери Ванюшки Боровицкого. Светила луна, гончар слегка покачивался от выпитого вина, усмехаясь своим незатейливым думам.

Вдруг невдалеке от дороги он приметил огонек.

- Странно, — размыслил гончар. – Откуды ж тут взяться огню.

Он даже остановился. Но сколько не размышлял – не мог домыслить, что за такой огонь. Данное место находилось посредине  между деревней Ванюшки и хутором Игната, и исстари было не заселено. Болтали, правда, что в незапамятные времена где-то здесь жила распутная девица, в гости коей захаживал дьявол в образе красавца барина, но… сейчас на сем месте была сыра-земля, и всё. Никого и ничего.

Огонек светил ярко, маня. Игнат поёжился и ноги сами понесли его на свет. Так и есть: изба, по виду типичный шинок.

- Эвона! – сказал гончар. – Вполне, что Сенька Удалой поставил сруб под кабак. Он ж давныть хотел…

Опрокинуть лишнюю чарку никогда не грех, и гончар уверенно ступил на ладное крыльцо. Миновал полутемные сени и очутился в собственно избе. Обычный шинок: добрый целовальник протирает стаканы, группа мужичков за дальним столиком играет в карты, на одинокой лавке жеманно гылится девица в соку.

Игнат взял кувшин вина и сел невдалеке от компашки игроков. После того, как он осушил чарку – ему тоже захотелось сыграть. И так, что хучь плачь! И тут… один из игроков,  по виду барин, встал. Смёл кучу выигранных монет в дорогую шапку.

- Бывайте, гопота! – сказал он весело. – Повезет в другой раз… — Боярин подмигнул Игнату и пошел прочь. За ним тотчас же кинулась девица, потрясывая жирком:

- Эй, хлопец!.. – зазвенел её голос. – Погодь меня…

Барин был красивым и ладным, — он остановился, схватил девицу в объятия, громко и смачно поцеловал взасос. Обнявшись, парочка вышла вон.

Гончар перехватил свой кувшин и пересел за стол игроков – на место барина. Игроки одобрительно загудели, кто-то хлопнул гончара по плечу, кто-то подлил  в стакан.

- Бар, однако, не осталось, — осмотрелся гончар. – Одни мужланы…

Играли в подкидного дурака. Каждый кон – пятак. Игнату необыкновенно везло, три раза подряд он выигрывал!

- Ладное место занял! – шушукались игроки. – После везунчика барина…

Вдали церковный колокол начал отбивать полночь. И как только он затих – гончару перестало везти. Он проиграл три раза подряд, спустив всё то, что намедни выиграл.

- Однако! – размыслил гончар, ставя на кон единственный пятак. – Пора, пожалуй, гнать домой.

Возвернулись барин и девица, о чем-то зашушукались с целовальником. Игра была в разгаре! Игнат заглотил очередную чарку, убрал сдачу в отбой, пьяная рука неловко двинула колоду, и одна карта упала на пол.

- Чёрт! Простите, браты… — гончар полез под стол. Он был под длинной скатертью, Игнат чертыхался, в темноте нашаривая карту, даже приподнял скатерть. Вдруг сверкнула молния, громыхнул гром. Гончар увидел карту, схватил её и… застыл. Вторая молния позволила явно увидеть то, что сподвигло Игната замереть. Под скатеркой было несколько пар ног игроков. Только вот обуви не было, лодыжки заканчивались копытами.

Гончар, сжимая карту, вылез мертвенно бледный. Черти подозрительно взглядывали. Игнат обернулся – девица и её кавалер улыбались, обнажив длинные клыки, а их глаза горели мертвенно-серым светом. Гончар встал на деревенеющие ноги и пошел прочь. Целовальник преградил дорогу, Игнат быстренько осенил его крестом. С визгом, будто его обожгло – целовальник исчез. Черти настороженно следили за гостем, не двигаясь из-за стола. Гончар, мало соображая, миновал сени и выскочил вон. Преследования вроде не было. Игнат безоглядно заспешил домой – сопровождаемый грозовым грохотом. Вскоре полил крупный дождь, гончар промок до нитки, но бег не сбавил. Лишь у околицы родной деревни он побежал немного тише… и тише. А у дома ноги ослабли, завязнув в грязи, и он даже присел на покосившееся крылечко. Глубоко выдохнул. Машинально глянул на ладонь, всё ещё сжимающую карту. Это была дама пик.

Жена не узнала мужа – гончар стал седым как лунь.

1996 г.

VI. 55 афоризмов

I. Понятие афоризма

Афоризм (греч. aphorismos — краткое изречение), обобщённая, законченная и глубокая мысль определенного автора, выраженная в лаконичной, отточенной форме, отличающаяся меткой выразительностью и явной неожиданностью суждения.

Афоризм ничего не доказывает, а воздействует на сознание оригинальной формулировкой мысли.

© Большая Советская Энциклопедия.

II. Афоризмы писателя

1.

Мы каждый день покупаем чужие улыбки и продаём свои. Искренние и лживые, хитрые и открытые, грязные и чистые, лицемерные и вежливые… И лишь улыбку Любви пока нельзя ни купить, ни продать, — но дьявол работает над этим…

2.

Расколотое доверие не склеить по кусочкам, как тарелку. Не изобрел Господь клей… Такое доверие сметают в совок и выкидывают в помойку.

3.

Если любовь вдруг кончилась, то её никогда и не было!

4.

Я не утверждаю, что мой путь самый правильный. Но это мой путь и мне надо его пройти!

5.

Если не хочешь отвечать на вопрос – скажи правду. Она – самая короткая!

6.

Воистину, из всех взглядов самый грустный — последний!..

7.

Стыд – первый признак сознания!

8.

Если тебе жмут ботинки – это не значит, что надо менять ноги.

9.

Своя тупость отличается от чужой тем, что ты её не замечаешь!

10.

Правды в чистом виде не существует. Она всегда в той или иной степени разбавлена ложью.

11.

Собственные ошибки хорошо продаются. Но все их продавать нельзя, останешься ни с чем.

12.

Думать надо уметь!

13.

Самое неприятное в иллюзии – это её развенчание!

14.

Слово — самая ценная вещь в мироздании. И самое важное в Слове — умение Его доносить!

15.

В жизни есть три вещи: когда веришь в лучшее, когда не веришь в лучшее и когда лучшее уже не верит в тебя!

16.

Крысы готовы пожрать любого во славу и честь свои крысячьих ценностей!

17.

Смех красивой девушки — уникальная субстанция! Он как лечит, так и калечит.

18.

Без самолюбия нет хорошего результата. Именно амбиции рождают шедевры!

19.

Подлецы говорят на своем языке, человеческий язык они ни черта не понимают.

20.

Нельзя одной рукою пить святую воду, а другой поднимать стакан с водкой – изобретением сатаны!

21.

Мир состоит из черного и белого. Если там есть цвет – то тебе либо к гениям, либо к психиатру!

22.

Жизнь становится интересней, когда начинает идти не по тому сценарию, который ты придумал сам!

23.

Человеческое тело биологически растет до двадцати пяти лет, с совестью где-то также…

24.

Зависть приводит к метастазе ума в мозге. Кратковременной или хронической. Оба случая по-своему печальны…

25.

Свет должен быть один, второй Свет – это уже Тьма!

26.

Из каждой мухи можно зачать слона. Наоборот нельзя.

27.

Каждая взаимная любовь – это лотерейный билет с выигрышем. Лотерею проводит Бог, а выигрыш 1:100!

28.

Сотворение чуда – глубоко обыденный процесс для самого чудотворца!

29.

Любая субъективность зиждется на объективных обстоятельствах!

30.

Нет ничего хуже, чем планируемое ожидание. Когда планируешь не ты.

31.

Господу всё по силам, кроме человеческой души!

32.

Кадровый голод – это одна из немногих болезней, лекарство от которой не найдено.

33.

Простые вещи всегда непростые, когда их не читают, а когда их слушают. С глазу на глаз, при личном общении!

34.

Если чужая глупость – это признак твоего собственного ума, то чужой ум в больших количествах – утомляет.

35.

Иногда ангелам наскучивают Небеса – слишком там без приколов. Тогда ребята спускаются на Землю, и устраивают игру типа «Догони меня кирпич» — бросая друг в друга кирпичи.

36.

Быдло готово рукоплескать только такому же дерьму, как оно само, так как видит в этом дерьме себя.

37.

Прошлое – оно всегда чуточку лучше, чем нынешнее! Прекрасней прошлого может быть только будущее!

38.

Не машите Пафосом, мужчина. Обломаете ненароком…

39.

То, что для нас является истиной – для Бога может стать сенсацией!

40.

Совесть – тонкий и многогранный инструмент, склонный к мнительности, что часто приводит к ошибкам. Ошибка совести тождественна смерти души!

41.

Кофе с сахарком – воистину божественный напиток! А пить его с Богом – блаженство, не сравнимое ни с чем!.. Когда захочешь пообщаться с Богом, мой друг, то наведи кофе с сахарком. И пей, и болтай в свое удовольствие!

42.

Дружбы между мужчиной и женщиной нет и никогда не было. И не будет до тех пор, пока Господь не создаст новую цивилизацию, признав, что Адам и Ева – Ему надоели.

43.

Если б мы понимали все судьбоносные знаки, то общество давно бы уже либо эволюционировало на порядок выше, либо уничтожило само себя…

44.

По-настоящему счастливы только святые и дети. Фанаты и мастурбаторы своей плоти не в счет.

45.

Есть две грани, которые мужчине нельзя переступать: глотать унижения и продавать свою жопу. Все остальное можно, если нужно!

46.

Настоящие Леди – странные существа. У них всё не так, как у людей. И вновь это осознавая – ты вновь изумляешься, как и в самый первый раз…

47.

Если боятся ноги – то ты ещё живой, а если боится мозг – то ты уже мертвец. И биение сердца никакой не повод усомниться в твоей принадлежности к мертвечине…

48.

Самые продаваемые решения – это простые решения. Многозначное число – это лишь результат сложения простых чисел. 2+2…

49.

Блажен тот, кто дошел до конца! И благословен тот, кто не свернул с пути!

50.

Мощность чудес в твоей жизни напрямую пропорциональна Х помноженному на Y, где X – это твои Знание + Умение, а Y – твоё Желание. || Формула успеха. ||

51.

Варианты есть всегда. Даже в положении без вариантов!

52.

Корона – тот предмет, что не снимешь, один раз надев!

53.

Необычные яблоки всегда вырастают из обычных ньютонов!

54.

Осознанная тобою ошибка – перестает быть ошибкой.

55.

Бог дал мне шанс и я ему за это благодарен. И теперь мне надо оправдать доверие Господа.

III. Счастье – это

- Счастье похоже на бабочку в цветущем саду, — поделился Садовник. – Сложно разглядеть её среди сияющего разноцветья.

- А если я бабочку всё-таки увижу? — спросил малыш. – Что будет?

- Тогда твоё счастье от тебя улетит.

© Театр мистера Фэйса (притча о любви)

IV. Одно фото

На фото: Андрей Ангелов со своей самой смешной книгой в руках. «Курицы + олени». Возрастной ценз 18+. 3.09.2014 г.

© Андрей Ангелов

Яндекс-кошелек автора 41001616127760


{1} Мф. 5:4. Нагорная проповедь.

{2} Нагорная проповедь. Ев. от Мф. 3:9

{3} Слова апостола Павла, сказанные им в Библии.

{4} Иеромонах – это монах, носящий сан священника.

{5} В этот день правительство России объявила дефолт по внешнему долгу, что стало началом масштабного финансового и экономического кризиса в России. Народ голодал буквально.

{6} 7 мая 2000 г. В. В. Путин официально вступил в должность президента России.

{7} Билл, подожди минутку! (пер. с англ.)

{8} «Астра» — сигареты без фильтра. Были очень популярны в советское время! Существовали в России до нач. 1990х гг.

{9} Надыбаю – налог слова «найду». Жаргонное выражение.


Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru